Поскольку иногда здесь появляются странные сюжеты о том, что происходит в фантазии младенцев и детей, то стоит прояснить, какое они имеют отношение к реальной истории субъекта, чтобы впредь не было необходимости это оговаривать.

«Time will help you through But it doesn’t have the time To give you all the answers to the never-ending why». (c) Placebo — The Never-Ending Why.

Никакого отношения к реальной истории они не имеют. Это вкратце. Если подробнее, то, для начала, следует внести понимание, что же такое «реальная история». Некоторые всё ещё полагают, и это спустя век после того же Фрейда, что «реальная история» субъекта существует, и это фактические, то есть наглядные и объективные события взаимодействия субъекта с окружением, в частности с родителями. То есть, по их мнению, решающую роль в преобразовании психоструктуры субъекта играет то, как мать обращается с младенцев, как восторгается его успехами отец, как его сексуально домогается сиблинг и всё подобное. И они заблуждаются. Я не имею в виду, что это вообще не имеет значения. Ещё как имеет. Но, лишь относительно важным оказывается то, как в реальности ведёт себя субъект и окружение, особенно в младенчестве, где вообще непонятно что происходит и как потом сказывается. Все события случаются в фантазии субъекта, и объективные факты служат скорее поводом для фантазий.

Для многих остаётся совершенно не очевидным тот факт, что всё происходящее в объективной реальности не представлено субъекту как-оно-есть. Оно представлено в психическом субъекта каким-то образом. И только посредством взаимодействия со множество психических механизмов нечто оказывается сознательным, представая перед субъектом в некоем виде, или не оказывается таковым, оказываясь бессознательным. То есть если та же мать страдает от послеродовой депрессии и игнорирует младенца, то ещё неизвестно как это будет представлено в фантазии младенца: как покинутость и брошенность матерью, как свобода от матери, как-то ещё или вообще никак. Точно так же обстоит со всеми прочими квази-событиями из квази-истории. Взаимодействия субъекта с окружением может стать для него событием, может не стать, а может стать чем-то совершенно неожиданным для наблюдателя. Тем более следует учитывать, что помимо внешней реальности наличествует совершенно уже не фиксируемая толком реальность бессознательного, где своим чередом идёт своя история, сказывающаяся на субъекте.

Теперь обратимся к тому, откуда берутся все эти невероятные сюжеты о вожделении матери в трёхлетнем возрасте и желании её уничтожить в полугодовалом. Они появляются в процессе активного вспоминания. При этом субъект ведь не просто решает припомнить, что с ним было в прошлом, он пытается найти обоснование событиям в настоящем, придать им смысл через символизацию. В принципе, у субъекта всегда есть особые события в его истории, к которым он может сравнительно легко обратиться и припомнить. Они особенно нагружены ценностью и связаны с другими ценными представлениями. Скорее всего эти особенные реминисценции можно назвать сакральными, и они становятся детерминантами бытия-в-мире субъекта в его воображении. Говоря «в воображении» я не желаю принизить их значимости, просто кроме как в воображении этих детерминант нет вовсе, и только через воображение и бриколаж выстраиваются психические взаимосвязи.

Итак, в какой-то момент перед субъектов встаёт необходимость структурировать происходящее с ним, выявив внутренние связи между явлениями его жизни. Допустим, внезапно он понял, что одинаковым образом, раз за разом, портит отношения с близкими людьми, и решил выяснить, в чём же дело. Связь его поведения с чем-то другим, служащим тому причиной, будет вовсе не выявляться — она будет создаваться на его глазах и без его ведома. А ещё суть в том, что искать можно где угодно, а не только в личной истории субъекта. Ведь он вполне может обратиться к ближайшей ему мифоструктуре и вписать себя в неё, объясняя такое положение дел особым положением звёзд и планет в день его рождения или влиянием злокозненных духов предков. При чём такое обоснование вполне может быть успешным и привести к желаемому результату, а реальность становится снова организована посредством мифоструктуры.

Но допустим, что наш субъект слишком скептичен для мифологии и недостаточно скептичен, чтобы усомниться в психоанализе. Или ему ближе именно такая мифоструктура, психоаналитическая. Тогда он начинает искать события в прошлом, начиная с ближайшего, и далее в глубь личной истории, или в любом ином порядке. Всё это время он сцепляет элементы нынешней ситуации с другими представлениями и событиями, то есть вспоминает и воображает. И чем дальше отстоит по времени событие, тем сложнее его обычно воспроизвести, и тем более ценным оно является, в силу сакральности забытого прошлого так такового, оно принципиально мистично и многозначно. Многозначным оно может быть ещё и потому, что в своё время не было вообще никак нагружено, и теперь свободно нагружается чем угодно и соединяется с чем угодно в рамках возможностей. Если подходящее событие, а лучше множество событий находятся в раннем детстве и по аналогии подходят к нынешней ситуации, то появляется, к примеру, сюжет в духе Эдипа. Может даже не быть аналогии, но может быть нечто подходящее, какой-то ключевой элемент, который идеально сцепляется и организует новую эдипову мифосхему. И субъект остаётся доволен, разрешив свою проблему уже в пределах мифоструктуры традиционного психоанализа.

Но некоторым этого недостаточно, и подходящие означающие всё не находится. Тогда возникают дальнейшие аллегории и метафоры, теперь уже бриколаж из младенческих переживаний, а то и вовсе предшествующих или сопутствующих родам событий. Именно так и создаются кляйнеанские мифосхемы, где мы как будто бы знаем, что переживает младенец и можем соотнести это с переживаниями субъекта. Кстати, в случае Кляйн и анализа юных субъектов это тем более предсказуемо, ведь юному субъекту дано не так уж много хронологического прошлого и воспоминаний, так что обращение к младенчеству кажется само собой естественным.

Вообще то, к какой мифоструктуре происходит обращение, оказывается весьма произвольным. Некоторым субъектам одни варианты ближе, чем другие. И по всей видимости, это связно уже с устройством их психоструктуры.

Всё это не отменяет детерминированности субъекта прошлыми событиями, хотя я напомню, что здесь не стоит говорить о “реальных” событиях. Он пришёл к настоящему именно так, а не иначе. И почему-то ведь он выбирает одни мифоструктуры и созидает мифосхемы для самообоснования и отвергает другие.

«We’re part of a story, part of a tale Sometimes beautiful and sometimes insane No one remembers how it began». (c) Within Temptation — Never-Ending Story

Соответственно, теории, где фигурируют переживания младенца или ребёнка, не сообщают непосредственно о переживаниях младенца или ребёнка. Они сообщают о том, какая метафора оказалась наиболее удачной для субъекта, то есть точно так же, как и прочие мифоструктуры, они сообщают нечто о Бытии, мире и субъекте. Если субъект жаждет любви так же, как младенцем он жаждал молока от материнский груди. То значит, что здесь есть что-то общее, а не то, что младенец именно вот так переживает голод.

Остаётся вопрос, насколько субъект, реконструируя свою историю, именно воображает её здесь-и-сейчас, а насколько обращается к действительным бессознательным представлениям. Но, в сущности, представления-воспоминания ничем не отличаются от представлений-фантазий — это всё те же представления, которые субъект не произвольно использует для бриколажа. Этим я предполагаю скорее возвышение престижа представлений-фантазий, а не умаление представлений-воспоминаний.