Настало время разрушить представление о шизоидном, меланхолическом и нарциссическом как различных субъектах. Их не существует по отдельности в изолированном виде. Это фундаментальные компоненты психоструктуры, которые мы в дальнейшем будем называть психосхемами. Каждая из них обладает специфичной внутренней организацией и, взаимодействуя с другими компонентами, конструирует ограниченное число типичных психоструктур. При этом история субъекта приводит к уникальному наполнению психосхем/психоструктуры и своеобразию внутренних связей, не влияющих радикально на организацию психического в целом.

«Behold the snake consume its tail Convergence in design entailed Serpent on the course of scales Infinity will yet prevail Creation spawns from stone and tree Destruction sorts and oversees Renewal sees rebirth to be As life withstands in trinity Among the trees beneath the sea The serpent reigns incessantly The earth reforms and alternates By way of change we emanate Creative force of ravage needs Distinguishes what’s ceased to be In trials of capacity Life resolves the obsolete Serpent of perpetuity Consumes its tail for life to be».

(c) Ordo Rosarius Equilibrio — Ouroboros, The Serpent Of Neither Beginning Or End

Это предположение становится возможным благодаря (помимо моей интуиции о том, что «это так») тому, каким образом различные авторы описывают шизоидного, меланхолического и нарциссического субъектов.
В сообщениях о нарциссическом субъекте, при всей его изменчивости, основное внимание уделяется выраженному противопоставлению грандиозности/ничтожности, где первое отсылает нас к маниакальному модусу меланхолического, а ничтожность к депрессивному. К тому же вполне вероятно, что депрессивный нарциссизм встречается чаще грандиозного в чистом виде, как и депрессия чаще мании, хотя следует учитывать — депрессивности нарцисса присуще имплицитное величие, что и может отличать его от собственно меланхолика.
С шизоидным субъектом нарциссического единит тенденция к изоляции и акцент на противопоставлении Я и Других. Так же как и шизоидного нарциссического тянет к оригинальности, хотя, по мнению авторов, по иным причинам. Но объяснение, что нарциссический руководствуется в этом эксбиционизмом, а шизоидный естественной необходимостью, не кажется удовлетворительным. Им обоим свойственно острое переживание одиночества, а известная психэстетическая пропорция Кречмера есть ни что иное как идеализация/обесценивание, типичные в описании нарциссического.
Что же касается сходства шизоидного и меланхолического, то многое значит уже факт объединения их тематикой оральности со всеми сопутствующими построениями, в частности вокруг пожирания и деструктивности. Безусловно, здесь явно различие их проявлений, но нас интересует именно общий план, в котором всё происходит, единая структура, в пределах которой обращаются шизоидное и меланхолическое.
Описания, посвящённые доэдипальному субъекту, позволяют нам включить в пару параноидно-шизоидной и депрессивной позиций нарциссический фрагмент, неотъемлемой частью и основанием которого определяют ярость и зависть, замечательно описанные в работе Кляйн «Зависть и благодарность» применительно к доэдипальной ситуации субъекта.
Хотя описание нарцисса, меланхолика и шизоида порой могут разительно отличаться друг от друга, для нас критичен факт периодического их совпадения, который едва ли можно объяснить произвольным совпадением симптомов при несходстве расположения ядерных структурных элементов. Бросается в глаза как раз просвечивающее сходство структурного расположения, дающее в частных случаях то совпадающие, то различные клинические описания.
Само по себе объединение оральных проявлений не может претендовать на новизну в виду наличия понятий «оральности» и «доэдипальности», хотя традиционно сюда не включается нарциссическое, относимое к «стадии зеркала» или предшествующему начальному этапу существования субъекта. Поскольку исключительно внешнее сходство в описаниях не может позволить нам произвести вышеупомянутое включение, то бегло обратимся к внутреннему устройству нарциссического.
Ключевая для него диалектика величия/ничтожества отсылает к иллюзии всемогущества младенца и потере этого всемогущества, что соответствует как пониманию Фрейда, так и пресловутой стадии зеркала Лакана. Занимательно здесь то, что всемогущество предшествует в логическом порядке параноидно-шизоидной позиции и включено в неё, тогда как отпадение от могущества связано с позицией депрессивной и следует за ней. Таким образом нарциссическое одновременно предшествует оральному/доэдипальному статусу субъекта, следует после и прошивает его насквозь. В частности поэтому так называемый нарциссический субъект своим описанием бывает подобен и меланхолически-депрессивному и параноидно-шизоидному, хотя как сами они редко имеют схожие проявления.
Таким образом проявляется вид психоструктуры, составляющейся из хронологически и логически дополняющих одно другое параноидно-шизоидного и меланхолически-депрессивного элементов, с добавлением нарциссического, объединяющего их и соответствующего в целом данному типу психоструктуры и историческому периоду субъекта, открывая и замыкая психоструктуру через саму себя на саму себя, выполняя переключение с психотической позиции и потенциально открывая субъекту переход к позиции эдипально-невротической.
Полученную же психоструктуру, состоящую из трёх вышеозначенных психосхем, мы в дальнейшем будем называть уроборической, предполагая существование субъектов, которым она соответствует, не являющихся ни невротическими, ни психотическими по типу психоорганизации. Такого субъекта мы в дальнейшем назовём проклятым.
Уроборическая психоструктура оказывается близка по проявлениям отчасти как невротической, так и психотической, и потому её можно соотнести с пограничной психорганизации, при учёте кардинального структурного различие между всеми тремя типами субъекта, тогда как традиционно авторы рассматривают пограничную структуру как имеющую исключительно количественные отличия от психотической и невротической, хотя и это различие имеет немалое значение.
Приняв и оставив в стороне уже рассмотренную другими авторами специфику психотического и невротического субъектов, обратимся только к дифференцирующим их свойствам, которые важны сейчас и отличают их от проклятого субъекта. Для этого обратимся к нашему пониманию гипотетической мифоистории становления субъекта.
До того как субъект начнёт быть, то-что-станет-субъектом пребывает безраздельно в-Бытии, будучи своей Самостью. Чем бы ни было Бытие, воспоминание о нём остаётся в представлении субъекта как Золотой Век сакральности, совершенный Эдем бесконечного океанического блаженства. Но Бытие плероматично, и оно же является абсолютным кошмаром инфернального хаоса, тотальным кошмаром и тьмой, так же как и вечносияющим светом. Переключает субъекта с этой нулевой позиции на следующую первичный объект, становящийся преградой и посредником между субъектом и Бытием. Но субъект может так и остаться в этом состоянии вечного отрывания-от-Бытия-и-слиянии-с-Ним, что и оказывается психотической структурой. Психотик пребывает в истине кошмарно-прекрасного Бытия, но будучи растворённым в Этом и не выделяясь в отдельного субъекта, который мог бы Это воспринимать покуда он сам является Этим в прото-мире запредельной чрезмерности всего.
С появлением первичного объекта начинается как таковое конструирование психоструктуры субъекта, которая и есть потенциально уроборическая. Переключение к ней фактически совершается через молниеносное становление параноидно-шизоидной, депрессивно-меланхолической и нарциссической психосхем. Абсурдно полагать их как сменяющие одну за другой позиции, поскольку они никогда ни даны ни наблюдателю, ни субъекту в отдельности, что бы ни сообщали наблюдатели за младенцами — для младенца нет психического и нет никаких позиций и истории, всё это есть только для субъекта, отсылающегося к мифоистории. При этом так называемый первичный нарциссизм с его всемогуществом, относящийся к предшествующему психотическому состоянию, является виртуальным началом уроборической психоструктуры, появляясь для субъекта только задним числом, то есть всегда как уже нечто предшествующее и утерянное. Из хаосовершенства появляется размытое Я субъекта, а которое может так и остаться размытым руническим подобием Я.
Таким же виртуальным логическим завершением уроборической фазы мифоистории, как и её началом является стадия зеркала, то есть возвращение к тематике нарциссического отражения через Другого. После чего следует уже иллюзорно-целостное Я эдипально-невротического субъекта, для которого уроборическое становится частью мифоистории, и оно вместе психотическим остаются скрытым фундаментом дальнейшей конструкции психоструктуры.

Для проклятого субъекта уроборическая психоструктура остаётся конечным состоянием. Из-за незавершённости психическое обращается в вечные руины, под которыми в шести футах покоится разлагающаяся Самость, на её месте в центре Я зияет воронка психотического всеничего, а невротическая целостность становится утопическим замком из тумана, то и дело возникающим на развалинах, чтобы быть вскоре унесённым штормом аффекта.

Но вернёмся к трём фундирующим субъекта психосхемам. Каждая из них является отдельной квазисамостоятельной подструктурой, воображаемой мифоисторией, циклично происходящей с субъектом параллельно с другими двумя и во взаимодействии с ними. Каждая из мифоисторий по способна трансформироваться в пределах собственно логики в зависимости от внутренней-и-внешней истории субъекта, что образует новые конфигурации психического у субъекта, но никогда не выходит за пределы общего устройства психоструктуры. Соответственно, при текущей или устойчивой энергетической нагрузке одной из психосхем, становящейся доминирующей в иерархии их взаиморасположения, мы получаем в относительно чистом виде меланхолика, шизоида или нарцисса, предстающего как если был именно таким и никаким иным, и остальные психосхемы предстают в затушёванном или подчинённом виде по отношению к генерализованной.
Теперь об устройства каждой из схем в отдельности. Перед нами разыгрываются три мифа — о трагическом герое, убивающем дракона, из которого творится мироздание, об умирающем и как-бы-возрождающемся боге, разорванном на части, и об изгнании из Эдема в мир косной материи под управлением тиранического бога с потенциальным последующим вторичным проклятием. Обзор этих мифосхем будет совершён позже, а пока остановимся на рассмотрении их оснований в субъекте.

«The damage caused was great My love has turned to hate. I beg for death But sleep will never come. I curse the sun The beast and I are one».

(c) Birdeatsbaby – What the Water Gave Me

Параноидно-шизоидная психосхема составлена из расщеплённого Я, частично вобравшем в себя атрибуты абсолютно благостной Самости, которому противопоставлены абсолютно плохие деструктивные фрагменты расщеплённого Другого, преследующие и угрожающие Я уничтожением через Небытие, то есть возвращением в предшествующее психотическое Всеничего с сопутствующим растворением Я в Этом. При этом Другой также предстаёт и как относительно целостный носитель атрибутов угрожающе-кошмарного Всеничего, что аналогично проективным идентификациям деструктивно-пожирающих качеств Я. Пожирающий Другой попеременно представляется как преследователь Я субъекта, и как враг, которого необходимо уничтожить, когда деструктивность становится присоединена как свойство Я. Тогда Другой уничтожается, а из его останков творится матрица символического мира субъекта и его психосома. Так в параноидно-шизоидной психосхеме разыгрывается диалектика субъекта как преследуемого и преследователя, жертвы и жертвователя, творца и разрушителя миров, которые он основывает жертвоприношением расчленённого тела прародителя. Приведённые в описании «шизоидного субъекта» проявления являются следствием этого цикличного сюжета с акцентом на страхе пожирания другим и одновременной тяге к другому и интроверированном воображаемом творении и разрушении миров в общем смысле будь то, например, теоретизирование, искусство или машиностроение. Шизоидная психосхема расщеплена, дискретно-фрагментирована, что соответствующим образом проявляется в клинической картине субъекта при её актуализации, что особенно явно в фрагментированно-разорванном мышлении и поведении, часто препятствующих продолжительному однообразному существованию.

«I die alone On Via Dolorosa. I carry my burden alone On Via Dolorosa. I’m dragged down by the stone On Via Dolorosa. I carry my burden alone On Via Dolorosa»

(c) Tiamat – Via Dolorosa

Меланхолически-депрессивная психосхема имеет в своём центре мёртвость, оставшуюся от уничтоженной им Самости-и-Другого, вместе с этим и сам субъект предстаёт как убитый из-за идентификации с Самостью и с Другим. Таким образом в меланхолической схеме субъект пребывает в диалектике предстояния себе как виновный убийца совершенной божественности и невинная жертва того же убийства, что в частности реализуется в отыгрывании тематикой самоубийства. В меланхолическом сюжете субъект тотально виновен в смерти сакральности, предстающей попеременно как любимая и ненавистная, и сам является убиваемой сакральностью, что и позволяет переключаться в режим мании. Особую роль здесь имеет труп сакральности, заполняющий субъекта мертвенно-статичными элементами, которые необходимо неприкосновенно сохранять в склепе воспоминаний-которые-нельзя-забыть, поскольку эти мёртвые представления являются единственной связью с утраченной сакральностью. Повторяющийся процесс убийства-умирания порождает запредельную боль, и эта разрушительно-святая боль также оказывается связью и причастностью к неупокоенной божественности, её невозможно отринуть, и она регулярными неконтролируемыми стихийными катастрофами, которым нечего противопоставить, раз за разом обрушивается на Я, топя его в недифференцированном и невыносимом аффекте, после чего Я снова и снова с переменным успехом недовозрождается, так толком и не умирая, оставаясь при мире мёртвых бессознательных представлений и мёртвости необозримого трупа.

«A lifetime feeling torn. The king of nowhere never home And now about to find a new philosophy. The silence we breathe has the soul of a thief».

(c) Diary Of Dreams – King Of Nowhere

Для нарциссической психосхемы основой является Пустота, оставшаяся в на месте Самости, с которой было идентифицировано Я, и как следствие, пустоте Я. И этот вакуум оказывается тягостным по двум причинам. Во-первых, это отсутствие себя при себе делает невозможным существование, в котором сведены к ничтожеству персональные желания — сфера желаний аннигилирована, субъект не может исходить из того, что хочет сам, поскольку он не хочет ничего, и тогда он вынужден опираться на сознательные построения и внешние запросы, и только это может служить ему вектором существования. Существование без подобного вектора болезненно, так как это ничтожащееся существование. Вдобавок, эта пустота оказывается живой бездной, откуда проглядывает ужасное Всеничего, отсылающее к психотическому всенебытию. В ответ на угрожающий взгляд бездны субъект выстраивает защитную стену идеальный конструкций, которые и становятся его Я, что делает Я в нарциссической схеме направленным преимущественно вовне, поскольку обращение вовнутрь угрожает столкнуть с опустошением психотического кошмара или скуке бескрайней однообразной стены вокруг ничего. Лакуна на месте себя делает возможной также и одержимость субъекта самостоятельными психическими констелляциями, имеющими достаточную энергетическую заряженность. Подобно злым духам они овладевают Я субъекта на более или менее продолжительно время, что и приводит к эффекту грандиозности и раздутия Я, если только у других частей психоструктуры не будет достаточной силы, чтобы водворить всё на места, вернув субъекту переживание тотальной внутренней опустошённости.

Таким образом проклятый субъект конституируется через триаду психосхем и диалектику объекта преследования и субъекта пожирания, диалектику виновного убийцы сакральности и божественной жертвы, и пустоту/одержимость Я, окружённого стеной идеальных построений, защищающей от психотической истины Бытия всеничего, приливов аффекта боли и угрозы деструктивных фрагментарных объектов. Однако это характеризует обобщённый вариант соединения психосхем, что для невротической психоструктуры важно постольку поскольку потенциальная психотравма может достичь горизонта фундамента, но обыкновенно это остаётся завершённо-закрытым и утаённым от внимания. Что же до проклятого субъекта, то триединство психосхем образует его настоящее-и-длящееся-постоянно-присутствующее. Уроборическая структура остаётся для него навсегда открытой и являющей себя как она есть, именно поэтому мы называем её руинической, соответственно тому, как сломанное состояние являет структуру вещи.
Если психотический субъект погружён в немыслимое Бытие, а для невротического Бытие отдалено и не далеко не всегда приметно, то для проклятого Бытие всегда неподалёку, он пребывает при-Бытие, не имея возможности ни достаточно отдалиться, ни приблизиться к Этому, воспринимаемому обыкновенно в инфернальном модусе. Эта инфернальность просвечивающего Бытия особым образом сказывается на всей уроборической психоструктуре, инвертируя её и делая все элементы наполненными деструктивной сакральностью, то есть скверной, обращая и самого субъекта в деструктивного, но и потенциально взаимодействующего с Бытием, что не дано так отчётливо ни психотическому, ни невротическому субъектам.