Приступая к проклятому субъекту уместно следовать в соответствии с хронологией развития мифопредставлений о проклятии и его положения в социосфере. Именно обращение проклятия в поле социального оказывается столь же решающим в формировании принципа проклятости, как и взаимоотношение проклятого субъекта с сакральностью в общем смысле.
Начнём мы с идеи о проклятии у так называемых примитивных культур, которые мы так и будем называть, хотя это должно бы быть для них оскорбительным, но едва ли этот текст попадётся на глаза африканцам, австралийцам или индейцам.

“Sitting in my room, waiting for the sun
I hope it comes, I hope it comes
I’m sad, I’m damned I need someplace
I gotta get away, I gotta get right out a’here
And that’s what I said

I’m damned, I’m damned, and I’m so so sad”
© The Nymphs — Sad And Damned

Рассмотрение дикарей привлекательно не только потому, что у них, как предполагается, могли в наибольшей степени сохраниться самые древние мифопредставления, которые, хотя бы гипотетически, можно соотнести с тем, что предшествовало уже известным на данный момент письменным источникам, например, древнего Шумера, к которым мы ещё обратимся. Понятно, что невозможно говорить о наблюдаемой примитивной культуре как полностью соответствующей первобытной, поскольку она проделала свой путь развития и усложнения, но исследователи убедительно доказывают очень высокую степень их соответствия, да и исходить толком больше не из чего. К тому же нам совершенно безразлично, присутствовало ли нечто искомое в первобытной допотопной культуре, или это в основном домыслы исследователей — домыслы исследователей и есть данность, которая составляет интересующую нас область инфосферы.
Другой причиной интереса к примитивным воззрениям становится сравнительная новизна обращения на них внимания. Пусть первые исследователи и фиксировали культуру новооткрытых народов, но антропология при всём этом появляется лишь в двадцатом веке, когда почти все культуры были уже давно на виду. Удивительно парадоксальное обращение к древнейшему в последнюю очередь, уже после известной историзации последующего времени, задним числом вписывая истоки человеческого в его общую историографию. И как по совпадению раз в двадцатом веке фигура проклятого проступает особенно ярко, разрастаясь с самого его начала и до завершения, всё более заполняя инфосферу, что делает обращение к базису проклятия естественным и закономерным, как становится закономерным обращение к истокам при распадении мира для обновления универсума. Проклятый и его руинизированный мир нуждались в дополнительном и обновлённом понимании.

В соответствии с работами Леви-Стросса, Элиаде и Кайуа примитивное общество имеет сложную, а порой и невероятно сложную организацию, завязанную в основании на диалектическом взаимоотношении человека с сакральным, служащим структурирующим принципом социального порядка и существования частного субъекта.
В этих диких условиях Проклятие возникает в двух основных случаях. 1) субъект совершает нечто запретное, то есть табу; 2) субъект проклинается намеренными усилиями другого. Последствия подобны, и мы разберём пока только первый случай, поскольку проклинающий колдун заслуживает отдельного внимания.

Структура первобытного общества может быть не столь обширна как в современности, но при этом не менее сложна и много более устойчива, что делает её более очевидной для структурного восприятия, что делает её более удобной для понимания фундаментальных феноменов мифосоциального.
Через взаимодействие с социоструктурой возникает Проклятие и проклятый как ошибка системы сакральное-профанное, где сакральность составляет фундамент и несущие опоры конструкции профанного социального. Контакт с сакральным запрещён всем, кроме обслуживающего персонала — жрецов, и управленцев-вождей, причастных к сакральности и отчасти наполненных ею, что позволяет взаимодействие в соответствии с инструкциями ритуалов и обрядов. В остальном сакральность должна оставаться на своём месте, чтобы не обрушилось всё здание социального, и именно этому угрожает нарушение инструкций и непосредственное вторжение обывателя в поле сакральности.  Вторжением становится нарушение табу, превращающее профанного обывателя в проклятого. При этом часть запредельного перетекает в неподготовленного преступника, не способного вынести силы, этим свойством подобной священному и смертоносному электричеству. Бытие должно оставаться для обычного смертного чем-то далёким внешним и тотально отделённым от него неприступной стеной профанного ничего.

“Press my face in the dirt
See how long I can hold my breath
Pour some salt in my wounds
I am just someone who doesn’t fit in your world
…
Bitterness is calling inside
I am already damned
The fire in my soul is slowly dying
You know destiny calls my name

Fade away
I wanna fade away”
© Zombie Girl – Fading Away

Проклятие — это то, что случается с неподготовленным смертным при встрече с ужасным и священным Бытием. Это со-бытие помечает и ведёт его к уничтожению, если компетентными специалистами не будут произведены необходимые своевременные ритуальные меры по удалению из пострадавшего виновника проникшей в его тело святости, обратившейся в скверну при контакте с профанностью обывателя. Священное не должно быть потревожено и ни в коем случае не должно смешиваться с мирским. Соответственно, проклятый, наполненный скверной, есть порождение запретного смешения, недопустимость которого обосновывает запрет на такие первостепенные табу как инцест и каннибализм. Смешение по сути и есть нарушение устоев и посягательство на разрушение социоструктуры, соответственно и за табу так или иначе стоит смешение как манифестация ужасного изначального Хаоса, защитой от которого становится замысловатая система мифосоциального через предписания и запреты, среди которых фундаментальны запреты на инцест, каннибализм, взаимодействие с вождём и мертвецами. За ограждение смертного от опасности подвергнуться угрожающему его сохранности воздействию отвечает Закон — универсальный для данной культуры порядок, регламентирующий правила обращения со сферой сакрального и разделяющий области, которые не должны столкнуться. Проклятый появляется в этой системе как нарушитель, преступивший священную черту. Не будь закона, не было бы, как известно, и преступника, то есть проклятый появляется вместе с порядком как его необходимое следствие — ошибка, возникающая вместе с системой, предполагающей возможность данной ошибки.

Вождь располагается в центре социоструктуры, являясь главным или единственным проводником сакральности в отсутствии жречества, и представителем Запредельного в тривиальном мире. Максимально заряженный энергией священного он стоит на позиции гравитационного центра сообщества, что порой заставляет его быть буквально абсолютно недвижимым и неизменным. Царь — это сакральность-явленная-здесь, так же, как и, например, Иисус (он, кстати, царь царей), хотя и без теологических парадоксов просвещённого сознания в смысле вопросов о его божественной и смертной сущности. Естественна тогда опасность случайного контакта с вождём, поскольку контактируя с ним смертный контактирует с самим Основанием, то есть совершает пресловутое смешение различного и попытку движения недвижимого.
Ещё отчётливее явлена проблематика смешения, то есть возвращения в Хаос, в теме табу инцеста и каннибализма в качестве, соответственно, совокупления с подобным себе и пожирания его же. При этом, как можно понять, имеется в виду не генетической близость субъекта и объекта, а символическая, то есть мифосоциальная.  Совокупление и пожирание — базис существования смертного, “любовь и голод” Шиллера, лежащие на самом пороге с тьмой Хаоса, дальше них уже только кошмарное Всенебытие. Более того, как сообщает Кайуа, и это кажется верным, даже сексуальное желание вполне может не просто выступать вместе и смыкаться с пожиранием, но быть его изменённым, маскированным вариантом — чуть более отстоящим от Хаосовершенства и исходящем из оного желанием Поглощения. И мы могли бы продолжить эту мысль, и увидеть в оральной страсти видоизменённое универсальное и единственное влечение-к-смерти, исходящее из самой Изначальной Тьмы Всенебытия, а во влечении-к-смерти жажду приближения к бытию Небытию Основания.
Связанность Сакрального именно с влечением-к-смерти связывается с ещё одним распространённым табу — с избеганием покойников и с обширным рядом процедур по обращению с ними. Так же как иногда в запрете инцеста в обращении с мёртвым может быть запрещено не только прикосновение или кощунственный секс с объектом запрета, но избегание вида или упоминания его имени. Сложности взаимодействия с охваченным смертью и тленом трупом предполагают ограждение смертных от контакта со Смертельным как таковым. И это не только явный запрет смешения живого с мёртвым, но запрет как такого обращения к изначальному и не преобразованному ещё влечению-к-смерти, которое отсылает непосредственно к своему источнику в Запредельном Хаосе.
Очень важное наблюдение, имеющее, как мы увидим, важное отношение к фигуре проклятого субъекта — мёртвое тело оказывается не просто не-наполненным жизнь, но наполненным смертью как чем-то противоположным жизни, а не её отсутствием. И если жизнь как некий универсальный принцип отсылает в первую очередь к живому профанному миру, а уже затем, произвольно, к истоку жизненности в сакральной вечной жизни или скверне материального мира в зависимости от мифоструктуры, то смерть как универсальный принцип отсылает к сакральности напрямую, будучи явлением, переводящим объект в плоскость иного мира, феноменом слишком загадочным и обращённым к по-ту-стороннему, то есть к ужасному Бытию и позитивному отсутствию царства вечной смерти. Мир смерти и мёртвых оказывается миром, противопоставленным профанному, то есть как раз истинным и сакральным, но противоположным и священному в понимании его как благости и жизни. Царь — это труп наизнанку, как верно и обратное.

В состоянии бес-порядка инфернально-сакрального хаосовершенного блаженного кошмара все трахаются, жрут друг друга, и ни о какой царской власти и власти вообще, ясное дело, и речи быть не может. Это именно то, к чему невзначай или преднамеренно подступает несчастный сотрясатель устоев социального, нарушая табу и становясь проклятым через мощь запредельного, проникающую в него и разлагающую изнутри тлетворной скверной существующего отсутствия бытийствующего Ничто.

Время напомнить о связи слова “сакральное”, то есть латинского “sacrum” как “священное” с римским “sacer” как “проклятое”, “ужасное”, “ничтожное” и тому подобное. Sacer — это тот, кто преступил божественный закон и должен быть изгнан из социального, то есть проклятый. Божественное и сверна суть одно, и проклятый — это тот, кто причастен к негативу сакрального, если у Этого вообще есть “позитив”. Сталкиваясь с сакральным без предварительных защитных процедур смертный предстаёт “прахом и пеплом”, тотально ничтожной тварью перед взором и мощью чего-то абсолютно отличного от всего мирского, и это не может вызывать ничего кроме ужаса и трепета, но при этом Это и есть абсолютная Реальность, скорее даже Реальное в отличие от заурядного и относительного обывательского, потому Это и следует именовать Бытием и Основанием.

Как необходимая часть в мифосистему Проклятия включены процедуры очищения, служащие предварительным условием для обращения к сакральности, также как возможностью избавления от скверны в случае преступления Закона. Очистительные ритуалы в целом служат функции временного переключения смертного из профанного режима существования в сакральный в порядке подготовки к контакту с сакральным. Временно получивший защитную мету сакральности субъект может относительно безопасно манипулировать божественным — это уже не будет смешением, ведь взаимодействуют подобные вещи, хотя одна из них только маскирует свою банальность. В очищении от скверны могут использоваться схожие или точно такие же методы. Вообще интересный вопрос, происходит ли в переключении в сакральный режим изменение сути субъекта или это именно притворство, ведь в последнем случае можно было бы усомниться в действенности очистительных процедур удаления скверны. Вдруг проклятый никогда по сути своей не профанизируется, только притворяясь в самообмане обывателем по окончании очистительного действа? Оставим это до момента обращения к проблематике проклятого и его притворства.
Переключающие из одного режима существования в другой способы очищения основаны на той или иной жертве, которую приносит субъект. Претерпевая голод, несвободу, целибат или любые иные существенные ограничения, то есть принимая аскезу, субъект отвергает части себя, принося профанные радости, то есть вообще своё профанное наполнение в жертву сакральности в ожидании соответствующего приза с той стороны. Жертва оказывается выгодным обменом, в котором субъект получает за утраченное в качестве компенсации приобщение себя в большей или меньшей степени к Запредельной Истине, где степень приобщения определяется радикальностью ограничений, принимаемых в пределах всё той же парадигмы Божественного Закона. В этом улавливается интересная связь с феноменами анорексии, самоповреждения и как таковой саморастраты, но и об этом  в другой раз.
Интересно, что масса ритуалов по изоляции и очищению женщин означает, что женщины как будто ближе к сакральности, будучи ближе к психосоме, в которой, в свою очередь, психическое сливается со своим основанием и сакральностью, часто отмечаемой на уровне физиологии в модусе скверны.

“I am nothing more but dirt
The curse upon us all
There is no time left for piety
When the SAVIOUR takes his toll

I have never had my chance
I was never meant to be
Why don’t you dare to show me
The White Light”
© Evereve — K.M. (Most Terrible God)

При упоминании “очищения” появляется критичный для проклятого феномен: в сакральном плане важны категории чистого и грязного, тогда как добро и зло принадлежат к категориям плана профанного. Так и связанному с сакральностью проклятому есть дело до чистоты и грязи и мало дела до добра и зла. Проклятый считается запятнанным скверной, и искупление очищает от запятнавшей профанного субъекта негативной сакральности (это, кстати, означает, что отказ от проклятия значит отказ от сакральности, овладевшей субъектом). Но почему именно чистота и грязь? Сакральность является чем-то абсолютно чуждым этому миру, и по своей нездешней сути она не может не оставить отметины на обывателе, а по причине деструктивности воздействия Хаосовершенства это не может восприниматься иначе как загрязнение. В субъекта встраивается нечто внешнее, негативное и заметное — это и есть грязь. Грязь, должен заметить, скорее всего представляется как мерзкое месиво, что как раз вполне может быть способом восприятия Хаоснования. Мы более-менее определились с грязью, но почему тогда священное связывается с чистотой? Из-за второй части – совершенства, и из-за фундаментального принципа выстраивание всего на основе противопоставления. Нечто лежащее в той же плоскости сакрального и противоположное скверне называется святостью, а противоположное грязи — чистотой, по этому принципу так далее и группируются их атрибуты.
К тому же почему не предположить, что священное подразумевает в “чистоте” не столько очищение от грязи скверны, сколько очищение от составляющей профанное иллюзии целостности, стабильности и безопасности неведения.

Помеченность грязью скверны архиважна для понимания проклятого и будет ещё часто встречаться на нашем пути. Проклятый отличается от остальных, и если его не очистить, то он становится приметным отверженным изгоем. Как известно, нарушивший табу сам становится табу. Теперь субъект “заражён” скверной сакрального, и может перенести её на других, со всеми неблагоприятными следствиями. Заразительность загрязнения косвенно предполагает, что в этом отношении проклятый становится подобен царю или жрецу, так же, как и мертвецу, будучи столь насыщенным энергией, что она способна при малейшем контакте разрядиться и хлынуть на другого. Но следует тогда учесть — сложно говорить о большем или меньшем содержании скверны или святости в субъекте, то есть скверна  и святость метят субъекта как причастного к тому или иному модусу, тем самым меняется принцип его наполненности как, вероятно, трансформируется и он сам. Проклятый субъект — это не субъект количественно наполненный скверной, но субъект с качественным атрибутом скверности, манифестируемой через мету загрязнения.
Ещё один нюанс — через отмеченность, поневоле связанный с сакральным субъект, становится особенным, равным, как мы отмечали, правителю и колдуну, но при этом он не вписан в наличествующий миропорядок, угрожая тому и выпячиваясь из него, выпадаю и как следствие становясь парией.
Ведь что случится, если с проклятым ничего не делать? Он либо умрёт в муках самостоятельно, либо преобразившись и получив пагубную силу будет угрожать сделать такими всех вокруг, сломиться охранительный Закон, выпустить Хаос и уничтожить сообщество и сам универсум. Так что вполне понятно, почему проклятого следует выделить метой, а затем либо очистить, либо уничтожить, либо изгнать.

Проделанный беглый обзор позволяет в итоге выделить основной круг свойств Проклятия:

1. неподготовленность субъекта, его обычность в отличие от жреца или вождя;
2. Проклятие есть нарушение священного Закона, защищающего социальное от разрушения через смешение сакрального и профанного; проклятый совершает критическую ошибку в социо- и мифоструктуре и сам является этой ошибкой;
3. прямая связанность субъекта через проклинающее со-бытие с Основанием/Хаосом ужасного Бытия через порождающее скверну соединение не соединяемых вне рамок Закона профанного и сакрального.
4. заложенная в проклятии деструктивность, руинизирующая субъекта и подталкивающая к страданиям и смерти, а также и угрожающая разрушением всей социосфере;
5. меченность субъекта загрязнением скверны, его оторванность, отверженность и отброшенность от социального;
6. возможность очищения субъекта от скверны, которое при этом может оказаться маскировкой меты загрязнения;
7. возможность передачи проклятия от носителя к носителю.