В прошлом не было раскрыто в достаточной степени то, что именно я подразумеваю, говоря о сакральном, его модусах, проявлениях и связи с проклятым субъектом. Данный текст относительно навёрстывает упущенное и ещё немного проясняет суть проклятого, открывая возможность для дальнейших поисков, в первую очередь через понятие инфернального.

«Here it comes again
Taste of jagged glass and rusty can
There are just black holes
Where the stars would be watching
Just black holes where the stars should have been»
© The Creatures — Exterminating Angel

По версии Кайуа предполагается существование двух триад сакральности: сакральное, профанное и скверна; и сакральное, профанное и игра. В первом случае сакральное — это благое, притягательное, жизнь и любовь, скверное — отвратительное, ужасное, разрушение и смерть, и профанное — то, что не имеет отношения ни к святости, ни к скверне, обычное, повседневное, просто реальность, требующая своей суровой ответственности, но уже не космической, а частной. Во второй триаде профанное остаётся неизменным, сакральное объединяет в себе святость и скверну, а игровое — пространство воображения, безопасности и случайности. В триаде священного-скверного-профанного элементы находятся во взаимном конфликте и противопоставлении, в триаде сакрального-профанного-игрового мы видим иерархию степени безопасности, фактора случайности и субъективизации. Игра касается только её участников, профанное — всех людей, а сакральное — вcего универсума и распространяется за его пределы.

Может возникнуть впечатление о возможном соответствии скверного и игрового, поскольку, хотя во второй триаде скверна и включена в общесакральное, но игровое как игра смыслами и вера в как-будто-бы отсылает к идее трикстера, являющегося сакральным-и-скверным, и при этом наиболее близким к профанному персонажем. Он же ответственен за случайности и игру. Но в любом случае трикстер остаётся мифическим, а не реальным персонажем, и следует лишь отметить на будущее его противоречивость и изменчивость.

К тому же при игре происходит творение новой воображаемой реальности со своими законами функционирования, и, хотя её можно заподозрить в смешении, но это смешение произвольных представлений, берущихся откуда угодно, тогда как система устройства, наполненная представлениями, здесь принципиально иная — игра устроена совсем иначе, чем профанная реальность, а та, в свою очередь, кардинально отлично от сакральной.

Однако игра связана с проклятым. Игра — это пространство, где всё условно и ничто не принимается всерьёз (можно сказать даже, что всерьёз не принимается Ничто). Такое отношении соответствует современности и игре пост-модерна, где всё оказывается чем угодно, отсылает к чему угодно, имеет важность лишь в конкретный момент и нет ничего абсолютного и устойчивого. Проклятый всецело связан с такой современностью, он насмехается над верой в непоколебимые истины, сознавая повсеместную условность. Его воротит от суровой банальности профанного, и что-то отвращает его от веры в космический миропорядок. Но есть то, что мешает назвать его только лишь беззаботным и отчаянным игроком, жонглирующим истинами и не верящим ни во что в полной мере. Не-проклятый игрок может предаваться игре, а затем возвращаться к профанному, а то и около-сакральному существованию. Но проклятый бежит в творимую им игру, спасаясь в произвольности её правил, зависящих только от его воли. От чего бы ему бежать? По всей видимости, от некоей отягощающей силы, диктующей определённость и собственные правила. Можно было бы назвать подобного эскаписта просто бегущим от тягот реальной жизни, если бы только профанное было его врагом. Хотя оно также является его врагом, навязывающим слишком тяжёлое реальное взаимодействие с реальными другими и принятие ответственных решений, предполагающих выбор, который нельзя отменить. Но не только это.

Проклятый-игрок может при необходимости более или менее совладать с повседневными заботами обыденности, но не это делает его проклятым. Куда больше его бегство в воображение определено невыносимым давлением сакрального, которым он отмечен и через которое становится проклятым. Он бежит от взора и гнёта сакральности, с которыми не может совладать, сквозь профанное, из которого изгнан, в ускользающее успокоение игры, просвечивающей иллюзорностью и в итоге вызывающей скуку.

«Sometimes it feels like I always keep falling
into the void and into the blue
I wish I knew why it all stays the same
Whatever I do, wherever I go
See me drown in your abyss
Watch me wander in the dark»
© Diary of Dreams — A Dark Embrace

Пора вернуться к первой триаде и определить, что такое это сакральное, и что связывает его с проклятым субъектом.

Сакральное в качестве просвечивающего, но едва ли уловимого хаосовершенства Бытия в его запредельности предстоит смертному в двух противопоставленных друг другу модусах — чистоте-святости и нечистоте-скверне, которые затем распадаются на множество производных атрибутов, обретающих относительную самостоятельность. Прежде чем определить, что включают в себя эти модусы и почему они объединены единой тематикой сакральности, отметим, что сакральное вообще, также, как и святое, скверное и профанное не даны смертному сами по себе как они есть, но лишь через окрашивание-отмечание ими представлений, будь то другой человек, место или объект.

Как суммирует Кайуа: «Чистота — это здоровье, сила, храбрость, удачливость, долголетие, ловкость, богатство, счастье и святость. Нечистота объединяет болезнь, слабость, трусость, неловкость, увечье, неудачливость, нищету, несчастье и проклятость».

Чистое и нечистое являются фундаментальным разделением вариантов проявления недифференцированной сакральности. Свойства святого — целостность и сплочённость, свойства же скверны — разложение и рассеивание. Диффузное Я проклятого — это Я, запятнанное скверной, разлагающей его. Помимо разложения к скверне относится и брожение — оживший покойник не прогуливается, он бродит. Не потому ли проклятый склонен к продуктам брожения, бродить и предаваться упадку. Удел святости — правота и истинность, тогда как скверное всегда ложно и ошибочно с позиции истинного порядка, именно потому история проклятого — это история ошибок и промахов. Со всей очевидностью проклятый ближе к нечистоте, чем к святости, но в особых отношениях он находится с профанной реальностью, отвергающей проклятого и отвергаемой им. И в этом смысле проклятый как будто бы выпадает из обыденности, находясь преимущественно в поле скверного и игрового, между ними, но это промежуточное положение настигает его в обыденности, к которой он прикован цепями отверженности, оставаясь в профанном, но в модусе отвержения. Проклятый склонен тяжело переживать впадение в необходимость материальности и социальности, которые в свойственной ему манере окрашиваются как падшие и убогие, или он пытается в меру возможностей игнорировать их отрицанием и обесцениваением.

В связи с профанным планом, который есть реальность-без-смысла, пока он не включается в диалектику со с привносящим смыслы сакральным, стоит вспомнить о проблеме бессмысленности универсума, часто присущей проклятому в М-схеме. Мы находим в меланхолическом не ту же самую бессмысленность, не пустоту профанного, но гнетущее активное присутствие отсутствия смысла, не ничто, но Ничто, что-то противоположное смыслу, что и имеется в виду под «бессмысленностью» М-схемы. Профанная реальность не имеет в себе смысла, но причастных к ней обывателей это и не волнует, либо же они привносят туда смысл через святое. Проклятый же склонен меланхолически страдать от проблематики связи смыслов с реальностью и переживает это как нехватку. Но покуда сама по себе нехватка не может восприниматься как бедствие, то значит здесь есть всё же есть что-то. Это что-то – нечто, причастное к смыслу, но при этом противоположное ему, а не являющееся его отсутствием. Некий анти-смысл, который едва ли возможно помыслить, но только переживать как зияющие чёрные провалы на месте сияния. И как осмысленность связана с чистым/святым и упорядоченностью, так её противоположность связана с грязью/скверной и хаосом. Если смысл является рассудком, то предмет нашего разговора следует называть помешательством.

Полагая, что помешательство в нашем понимании присуще проклятому, который, в свою очередь, отмечен скверной, приведём в соответствие наше понимание нечистоты и скверны. Будем в дальнейшем называть святость/чистоту сакральным, её антитезу нечистоту/скверну инфернальным, а то, из чего исходит и то и другое – Основанием или Бытием, чтобы избежать путаницы. Сакральное — это благо, правота, целостность, созидание и любовь. Инфернальное должно быть противоположно, оставаясь при этом в той же системе координат, в отличие от профанного, в котором противополагание пролегает через ничто, отсутствие и другую систему координат. Соответственно, инфернальное должно быть тотальным отрицанием сакральности в русле анти-сакральности, но не а-сакральности, то есть не профанное зло отсутствия добра, но анти-добро, Тьма как самостоятельная сущность, противоположная свету, но не являющаяся простым его отсутствием. Инфернальное в таком понимании дважды инверсировано — как по отношению к сакральному, так и, подобно сакральности, оно противоположно профанности. Инфернальное включает в себя И оргию вакханалии И нигилизм богоборчества, И хаос И живую голодую бездну позитивной тьмы отсутствия.

«As the stars appear
I know I’ll find you staring at the sky
Pointlessly reaching for some light
You hope to guide your sorry way»
© VNV Nation — Saviour

Соответственно, проклятый находится не в состоянии богооставленности как отсутствия сакральной сущности, но в положении преисполненного пафосом предательства/убийства сакрального в отпадении к инфернальному. Субъект в активной М-схеме страдает не из-за одной лишь потери священного света, но и из-за активного влияния на него демонической тьмы, которой он отмечен, но которую отвергает от себя, не имея сил вынести взаимодействия. И вот теперь перед нами предстаёт вариант проклятого, преданного Тьме-и-Хаосу, но отрицающего их и не способного принять своё бремя.

Проклятый пребывает при Ужасном, так же, как и психотик, но, в отличие от последнего, для него в принципе доступны структурирующая символизация священного и другой, через которых проклятый единственно и может удерживать своё существование, потому что существовать при одной лишь инфернальности невозможно. Сакральное в проявлении созидательности и любви является силой, скрепляющей Я субъекта, но для проклятого сакральность почти полностью отсутствует как пребывающая в нём составляющая психоструктуры. В интропсихическом у него в основном лишь инфернальное разрушение и профанное отсутствие. Соответственно, чтобы сдерживаться от бесконечного Падения в антисуществование психоза, ему необходимы внешние источники, в особенности представленные через любовь другого, которому приписывается обладание сакральностью или же сакрализуемые идеальные представления. Так ему в большей мере становится доступно созидательное, через которое, в свою очередь, возможно удерживать руины психоструктуры от бесконечного распада. Но созидательное в весьма жалкой степени дано ему само по себе в виду упомянутой выше заполненности инфернальными разрушительными содержаниями, что и вызывает потребность в поиске внешних источников поддержания существования и подобия целостности.

В профанном мире, а смертный, будь он проклятым или нет, всегда пребывает только в профанном мире — невозможно полностью быть-нечистым или быть-святым, смертный всегда есть на границе между ними. Но обычно, защищённый экраном сознательного и фантазма Я, он не подозревает о своём положении и о “двух безднах” сакрального и инфернального, окружающих его, не знает об Основании в его дуалистичности. Именно это выделяет проклятого — он если и не знает, то переживает своё положение. Изначальное притягивает и давит на него свой ужасно-прекрасной истинностью. Он никогда не может быть в полной мере причастен ни к одному, ни к другому, но сакральное лишь едва просвечивает для него в мире, охваченном леденяще-испепеляющим пламенем ада.

Но почему проклятый отмечен и заполнен именно инфернальностью? Как нам уже известно, только через грязь проявляет себя взаимодействие неподготовленного смертного с Основанием. Из-за факта смешения Основания с профанной реальностью появляется инфернальное. Но насколько уместно употребление слова «смешение»? И не является ли более подходящим вторжение, когда проявление Основания обрушивается на смертного, выжигая его и оставляя в нём зияющие копошащейся тьмой провалы на месте, где было или могло быть сакральное.

Не значит ли это, что инфернальное на деле является более основательным, чем сакральное, тем более, что, если мы говорим об Основании, включающим в себя вообще всё, то есть и инфернальное и сакральное, и Хаос и Закон, и тому подобное. Тьма-и-хаос более напоминают плероматичное всенебытие, нежели упорядоченность. Хаос включает в себя порядок и логически предшествует ему. Влечение-к-Смерти есть единственное влечение. В первую очередь Основание является кошмаром, и уже затем всем остальным.

Это положение увязывается с нашим предшествующим положением о том, что в случае проклятого субъекта нам дана руинизированная психоструктура, через которую проявляется Основание. Это также косвенно подтверждается мифосхемами о хтоническом хаосе, предшествующем космическому порядку, ночной плотной тьме, предшествующей свету и творению.

Но следует ли из этого, что само Основание является исконно деструктивно-кошмарным, или же только так оно проявляется в профанной плоскости интропсихики субъекта? Скорее всего, Основание как оно есть не может быть каким-либо изначально и быть исчерпывающе описано, но в интропсихическом оно первоначально проявляется как всеобщность, деструктивные части которой камуфлируются сеткой Я-представлений и по большей части преобразуются в сакральное. У проклятого субъекта камуфлирования не происходит или оно происходит в незначительной степени, деструктивное не скрывается и не преобразуется, заполняя собой всё, уничтожая сакральное, опустошая психическое и трансформируя психоструктуру в негативную уроборическую.

«It’s cold, I shiver while I sweat
room without a glimpse of sunlight
my head is shaved, my body bruised
Can’t feel my fingers, everything is numb… the curse»
© Diary of Dreams — The Curse