>>массированное использование цитат со стороны самопровозглашённого меланхолика заставляет нас задаться вопросом о связи между меланхолией и настойчивым включением в свою речь чужого слова. С одной стороны, это, конечно, свидетельство учёности, но с другой — признание в собственной /неспособности/. Непрестанно уступать слово тем, кого считаешь более красноречивыми, — признак низкой самооценки и даже самоутраты что характерно для меланхолического сознания нуждающегося в поддержке, внешних опорах и гарантиях. В его распоряжении нет достаточного количества собственных ресурсов, поэтому оно, чтобы заполнить пустоту, набивает себя чужими материями.
© Жан Старобинский //Чернила меланхолии//

>>душевнобольной человек, пав жертвой дурной грёзы, как будто пошёл по ложному пути, заблудился, удалился от нас. Завладевшая им /дурная воля/ заставляет злостно пренебрегать усилиями тех, кто хочет вернуть его на верную дорогу. /Глубокая встряска/, которой Цельс подвергает меланхоликов, имеет целью пробудить их от этого сна, вернуть обратно к нам и к самим себе, вновь сделать наши слова доступными для них. Жестокость терапевта, исключающая всякое сочувствие скорби, выбьет их разум из убежища, где он скрывается, прикажет им ответить на зов.
© Жан Старобинский //Чернила меланхолии//

>>Cлишком часто меланхолический хаос оказывается преображён в карательную структуру.
© Жан Старобинский //Чернила меланхолии//

>>если бы меланхолия проистекала только от /меланхогенной/ пищи, от неё легко было бы избавиться и предохраниться. Но существует и другая опасность: патологическая чёрная желчь есть продукт горения, разновидность густой смолы, которая в свой черёд может воспламениться. Это гуморальный уголь. Насколько же токсична, агрессивна, разрушительна субстанция, если она способна к вторичному возгоранию! Причём вследствие первичного воспаления все природные субстанции могут превратиться в /спёкшиеся/ гуморы — спёкшуюся желчь, спёкшуюся кровь — и включаться в опасный метаболизм черноты. Чёрная желчь, сгорая, оставляет по себе ещё более тёмный и густой осадок: тяжёлую материю, помрачающую рассудок.
© Жан Старобинский //Чернила меланхолии//

>>медикаментозное богатство призвано ободрить и возвеселить меланхолика, создать у него ощущение, что он не одинок, защищён, вооружён. Он может увидеть в нём образ столь же изобильной, сколь и изобретательной Природы. Врачи эпохи Возрождения словно бы всячески, в том числе и через это множество лекарств, стараются явить меланхолику зрелище счастливого разнообразия и неисчерпаемой продуктивности. Разве не оказывает это благодетельного влияния на монотонное существование меланхолика, замкнувшегося в убеждении о своей скудности и бесплодии? Полифармация и полипрагмазия ренессансных терапевтов служили, пусть и неосознанно, своего рода психическим противоядием: унылой обездоленности меланхолика врачи противопоставляли сокровища огромного универсума. Мир не так узок и не так пуст, как ты думаешь!
© Жан Старобинский //Чернила меланхолии//

>>пусть мы и не прибегаем эксплицитно к образу густого, тяжёлого, чёрного, испускающего тёмные пары гумора с замедленной циркуляцией, но мы говорим, что мимика меланхолика смутная, что его моторика как будто вязкая, что он пребывает в плену чёрных идей. Мы сознаём, что это метафоры; однако нам трудно подобрать прилагательные и определения, непохожие на те, что использовались в гуморальной теории в буквальном смысле, для характеристики физических свойств чёрной желчи. Чёрная желчь — метафора, не ведающая себя самое и притязающая на статус эмпирического факта. Ибо, пока не доказано обратное, воображение хочет верить в в материальность меланхолии и только после этого вынужденного отказа от буквального смысла допускает наличие смысла фигурального.
Чтобы понять, почему классическая терапия меланхолии долго оставалась в силе, достаточно вспомнить о её аллегорическом значении. Она в большей степени отвечает запросам воображения. Применение слабительных — это конкретная реализация мечты об освобождении; /укрепляющие/ средства восстанавливают тело; разжижающие возвращают гомогенность внутренним сокам; мази и массажи смягчают члены и придают им гибкость: любая из этих операций имеет психический эквивалент и, возможно, предполагает его.
© Жан Старобинский //Чернила меланхолии//

>>получается, что болезнь меланхолия состоит не в самом поражении, в чрезмерном внимании, какое оказывает ему организм, вырабатывая в избытке защитную энергию. Отнюдь не ослабляя борьбу с психозом, ревульсия приносит больному облегчение, позволяя ему предаться другой борьбе, неожиданной и /отвлекающей/. Любое ревульсивное средства создаёт опору для механизма превращения, конверсии. В каких бы терминах ни толковалась эта конверсия — материальных (гуморы), механических (спазм), психологических (эмоции, раздражение) или интенциональных (внимание к…), — перед нами всегда одна и та же динамическая схема.
© Жан Старобинский //Чернила меланхолии//

>>житель крупных городов, особенно в Англии, всё более склонен приписывать свою подавленность, мрачные мысли, тоску и тревогу на совместное влияние островного климата, бессонных ночей, городских трудов и удовольствий. Он мечтает избавиться от меланхолии, вырвавшись из сумрачных границ задымленного, грязного города; ему кажется, что спасением станет жизнь буколическая или лесная. Обычная поездка в деревню, охота, гимнастические упражнения, рыбалка — уже весьма полезные перемены. Они позволяют на время оторваться от городской вони, от крепких напитков, от развратных компаний, от искушений обжорства. В любопытном сочинении под названием //The English Malady// доктор Джордж Чейн излагает историю собственного сплина. Он винит в нём нечестивую жизнь, в которую его вовлекают сомнительные друзья: таверны, ликёры, бесчисленные грехи — из-за всего этого он сделался /чрезмерно толстым/ и глубоко меланхолическим человеком.
© Жан Старобинский //Чернила меланхолии//

>>сатирик — это тот, кто смотрит со стороны, но из своего уединения обращается к обществу, чтобы его бичевать. Своим гневом и смехом он соединяет себя с теми, кого осуждает, с той группой, к которой он не принадлежит. Сатирическое отрицание не уничтожает связь с другими, напротив, делает её живее. Автор-сатирик оборачивается и против себя самого, объявляя себя игрушкой пагубной планиды, тем самым отрицая собственную значимость. Такое состояние ничтожества позволяет ему не стесняться в речах ни о мире, ни о себе. Насколько вески его слова? Учение о меланхолии позволяет расценивать их и как совершенную глупость, и как самую высокую мудрость; они лишены действенной силы (что должно обезвредить любые поползновения ответить тем же со стороны сильных мира сего, которые сочтут себя оскорблёнными), но раскрывают истину, выводят на свет преступления и узурпации. Гипотетическая /чёрная желчь/, одновременно тёмная и блистательная, способная и затемнять, и высвечивать: одним словом всюду, где встречается меланхолия, начинается раздвоение. А наиболее точное раздвоение — то, чьей метафорой является отражение в зеркале, убеждающее субъекта в точности и ясности его познания объектов, — непременно содержит в себе элемент меланхолии.
© Жан Старобинский //Чернила меланхолии//

>>Вильгельм Силаши приходит к выводу, подчёркивающему повышенное значение парности меланхолии и иронии: //Меланхолия страдает под тяжестью собственной силы; ирония с весёлым превосходством принимает бессилие. Меланхолия ощущает как непосильную ношу знание о собственной мимолётности и смертности, абсолютно несоизмеримой с бесконечностью Сущего. Ирония понимает силу не-знания, которое в равной мере проливает свет и на знание, и на непознаваемое//.
Таким образом, меланхолия приобретает важную философскую функцию, поскольку, будучи соединена с иронией, именно она живит /силу/ духа. Описывая связь между ними, Силаши использует соответствующие риторические фигуры, хиазм и параллелизм: //Меланхолия растворяет единичное в общем; ирония берёт единичное в качестве примера и тем самым делает его нерушимым. Меланхолии тяжка сила духа, а иронии легко его бессилие. Их соединение даёт духовную отвагу; это и есть философия, и как таковая она посвящает себя тому, чтобы постоять за судьбу человечества.
© Жан Старобинский //Чернила меланхолии//

>>между меланхолией и ощущением /театральности/ внешнего мира существует тесная связь. Нередко в глазах человека, страдающего от депрессии, окружающий пейзаж кажется зыбким и нереальным. Мир утрачивает всю весомость; он исполнен фальши и обмана. Человеческая деятельность представляется лишённой смысла. Люди заняты своими делами, но их жесты кажутся меланхолику бессмысленными и пугающими. Порой (как при синдроме Капграса) больной отказывается признавать идентичность окружающих его людей: это не его друзья и родственники, а самозванцы, нанятые актёры, превосходно загримированные и похожие на своих персонажей. Настоящие же люди, как он убеждён, мертвы и заменены этими двойниками.
© Жан Старобинский //Чернила меланхолии//

>>что стоит за этим увлечением масками и желанием переодеться шутом? Меланхолики порой надевают маску, пряча от окружающих свою тоску и утрату собственного /я/ чтобы /не потерять лицо/; однако в данном случае речь идёт о другом. Надо ли думать, что Жак (герой Шекспира, меланхолик) завидует весёлости шута, его маниакальной /расторможенности/, которая прямо противоположна меланхолии? Не исключено, что этот соблазн ему не чужд. Войти в маниакальное состояние, взять шутовскую погремушку — значит перестать быть неподвижным зрителем, запрыгнуть на подмостки. А ещё — стать центром зрелища, движущей пружиной комедии, тем, кто дёргает за ниточки, распределяет роли среди актёров и подсказывает им реплики. А главное, хозяином ускоренного времени, из которого обычные люди видятся медлительными и глупыми. Если в меланхолическом театре его /я/ является зрителем, запертым в мрачной ложе печали, то на маниакальном празднике он сам выступает в качестве безусловного протагониста: всё исходит от него, всё им одушевлено, он принимает разнообразные обличия, повсюду сея смех и ослепляя своим блеском.
>>представим себе, что он осуществит свой план и, покинув тёмный угол, вспрыгнет на подмостки и, играя без оглядки, покажет, что всё вокруг — не более чем игра. Своей нарочитой искусственностью он расстроит спектакль, актёрствуя больше актёров. Весело и яростно отрицая то, что есть отрицание истины, он выставит на показ всё, что скрывается за блестящей видимостью. Эта разоблачённая реальность будет мрачна, постыдна и смрадна — но какая разница? Он совершил свой собственный подвиг, изгнал недуг и одновременно сообщил миру потребность в чистоте и добродетели, которой питалась его одинокая печаль: он превратил свою горечь в героизм и заставил весь мир признать его душевное благородство. Сперва меланхолик утрачивает ощущение весомости и реальности мира, затем /депрессивная дереализация/ служит предлогом для радикальной критики, неведомом откуда черпающей свою агрессивную энергию. Возникает ощущение, что меланхолик превращает мир в театр лишь для того, чтобы его разворотить…
© Жан Старобинский //Чернила меланхолии//

>>Легендарная личина меланхолии — подходящий наряд для того, чтобы утверждать отрицание, являющееся основополагающим актом созерцания. Чёрные одежды обозначают траур и разлуку; широкополая шляпа, надвинутая на глаза — как бы дополнительное веко между взглядом и миром. Подражание уже существующей манере поведения и человеческому типу сочетается с чувством внутренней неполноценности. У меланхолика недостаточно энергии, чтобы обойтись без ранее закреплённых форм.
© Жан Старобинский //Чернила меланхолии//

>>меланхолик наследует ту вольность которая в средневековом обществе была достоянием шута. Общественный порядок не препятствует сатире, если она исходит от человека, отмеченного изгойством, на котором явственно лежит печать исключённости.
Право на это ему обеспечивает маргинальное положение и всеми признанная странность: он слишком эксцентричен по отношению к //нормальному// миру, слишком поглощён своей печалью, чтобы не даровать ему полную безнаказанность
>>но всё это — это не более, чем комедия, а безнаказанность — оборотная сторона безрезультативности. Дозволенный бунт, выражающийся в формах, предусмотренных самим порядком, — уже не бунт, а выпускание пара. Критика оказывается не вполне бесполезна, но тому, кто её формулирует, присваивается статус юмориста.
>>его бунт не транзитивен, он развивается нарциссически, получая удовольствия от самосозерцания. Меланхолик замыкается в своей роли человека с дурным характером.
© Жан Старобинский //Чернила меланхолии//

>>меланхолия — состояние умственной ясности и волевого бессилия — отчётливо различает безумие и недуги мира, но она не может преодолеть собственный недуг, перейти от осознания к действиям. Театр мира становится для неё анатомическим театром: она умеет препарировать страдание и выявлять самые тонкие его нервные ответвления. Но труп, открывающий ей свои тайны, — это её собственная заранее изучаемая смерть.
© Жан Старобинский //Чернила меланхолии//

>>медики согласны с богословами в том, что меланхолия является средой, способствующей проникновению злого духа: melancholia balneum diaboli, /в меланхолии купается дьявол/. Меланхолик — любимая добыча дьявола, и к специфическим последствиям гуморального дисбаланса может добавляться дурное воздействие сверхъестественных сил.
© Жан Старобинский //Чернила меланхолии//

>>возвращение из этого изгнания невозможно, и за подобными образами в стихотворении Бодлера //Лебедь// ясно различима сущностная пустота, которую они пытаются скрыть: утрата слишком бесповоротна, лекарство от неё возможно искать лишь в мире знаков, аллегорий, мелодий… Тем самым в поэтической конструкции простодушная ностальгия, ещё способная верить в подлинное возвращение, заменена продуманной репрезентацией, не скрывающей, что создаёт всего лишь симулякр — подобно Андромахе, которая склоняется //над урною, где нет святого праха// Гектора, — лишь образ возвращения на родину.
© Жан Старобинский //Чернила меланхолии//

>>если ирония и меланхолия отсылают к одному и тому же духовному уровню по мнению Кьеркегора, нужно применить против них обеих, но ещё радикальнее, целительное средство /перевёрнутого зрения/ или, пользуясь терминами Кьеркегора, качественный скачок. Через иронию (в /романтическом/ смысле) обязательно нужно пройти, чтобы освободиться от ложной серьёзности и филистерства. Но затем ирония должна превзойти себя, от умственного отрицания перейти к экзистенциальному покаянию, утверждаясь в высшем уровне и высшей серьёзности. Здесь мы приближаемся к точке, где под взглядом юмора поэтическая ирония сама должны перевернуться кверху ногами… Ироник — это тот, кто в головокружении от возможного рискует потерять равновесие, но вместе с тем он владеет орудием духовного развития, если умеет обратить острое жало отрицания против своей обманчивой свободы.
© Жан Старобинский //Чернила меланхолии//

>>Гофман и теоретики романтической иронии приписывают маске освободительную силу, Кьеркегор же заверяет нас, что она обманчива и способствует нашему порабощению.
Непринадлежность себе, ускользание от себя проявляются с течение времени. Изначальное чувство маски усиливается чувством непостоянства и множественности /я/: //В этом моя беда: вся моя жизнь — сплошное междометие, ничто в ней не закреплено прочно (всё подвижно — ничего неподвижного, никакой недвижимости)//. Или ещё: //У меня всё проходит: прохожие мысли, преходящие боли//. Для языческого человека подобная подвижность — это наслаждение непосредственностью, порой доходящее до дионисийского восторга и упоения; напротив того, /христианская субъективность/ переживает её как страдание, потому что человек открывает в ней свою тварность, отделённость от творца. В каждый миг отрываясь от себя самого, он оказывается лишённым вечности; и обратно, будучи отрезан от вечности, он неспособен воссоединиться с самим собой. Поэтому приходится делать одно и то же усилие, пытаясь воссоединиться с собой и вечностью.
© Жан Старобинский //Чернила меланхолии//

>>//Я человек не совсем реальный//. Это заявление Бенжамена Константа в значительной мере применимо к опыту романтиков вообще. Но Кьеркегор удерживает представление об истинном /я/, которое молча выжидает, сохраняясь и при нехватке реальности. Говоря об /эксцентрических предпосылках/ своей жизни, он даёт понять, что существует некий центр, от которого он удалился, но упорным трудом может достичь его вновь.
//Моя нынешняя жизнь — словно скверная контрафактная перепечатка оригинального издания: моего истинного /я///. А это фактически означает, что истинная жизнь отсутствует: //Странное и часто ощущаемое мною беспокойство: что жизнь, которую я веду, не моя собственная, а точь-в-точь совпадающая с чьей-то чужой, а я не могу этому помешать; и каждый раз я замечал это лишь тогда, когда она было до какой-то степени уже прожита//.
>>Кьеркегоровский экзистенциализм — это на самом деле несчастный экзистенциализм: в мысли он полагает возможность сущностной реальности, но в существовании не может ею овладеть.
© Жан Старобинский //Чернила меланхолии//

>>Кьеркегор ждёт, чтобы его наделил истинным именем трансцендентный Другой. Вместо этого он чувствует, как его личность всё больше ускользает от него, попадая в зависимость от других. Эта зависимость усугубляется, когда в записях из первого дневника Кьеркегор горюет о своей пассивности. Он всецело подчинён чужой воле, является лишь чужим отражением. Его жизнь уже не просто искажённый образ недостижимого /я/, он двойник уже не себя самого, а всех и каждого. Подобно одному из персонажей Эйхендорфа, он называет себя //двойником всех человеческих безрассудств… Нередко также нам казалось, что мы лучше всего понимаем себя, и тут нас охватывала странная тревога, оттого что на самом деле мы лишь заучил наизусть чью-то чужую жизнь//.
Кьеркегору кажется, будто он находится в каком-то внешнем поле тяготения: //Всякий раз, когда я собираюсь что-то сказать, тут же это говорит кто-то другой. Я словно чей-то духовный двойник, и это моё второе /я/ вечно опережает меня; или же, когда я всё-таки говорю сам, всем вокруг кажется, что это кто-то другой//.
© Жан Старобинский //Чернила меланхолии//

>>если добиться внутренней уверенности не удаётся, если /подлинная/ личность не сможет сама собой явиться в мир — как быть тогда?
Тогда остаётся наводить порядок в способностях периферийной свободы, создавая себе хотя бы временную личность. Чтобы избежать навязываемой извне обезличенности, остаётся намеренно разыгрывать какого-то персонажа или череду персонажей — сплошь временных, подлежащих отмене. Так можно одновременно и использовать внутреннюю пустоту, и развлекаться ею, и защищаться от чужих вторжений. Погружаясь в игру вымысла, несостоятельное сознание находит средство на какое-то время забыть свою нищету. Бросаясь в вымысел, он ускользает от определённости: //Отсюда и моё желание лицедействовать, чтобы, вживаясь в чужую роль, заполучить как бы замену своего собственного существования и в этой подмене найти некоторое развлечение//.
© Жан Старобинский //Чернила меланхолии//

>>благодаря магии маски возникают оппозиции: другие, толпа становятся противниками, а пустота, полость (kenosis) под маской — сокрытостью (krypsis). //К сожалению, мой настоящий ум слишком часто присутствует во мне лишь kata krypsin// (/через сокрытие/).
Симулировать — значит делать так, чтобы под маской, вполне возможно, скрывалась реальная подкладка; это значит до некоторой степени пробуждать в себе внутреннюю жизнь, которая хоть и не является (или ещё не является) желанным /я/, но всё же образует как бы первый подступ к нему. Таким образом, беспокойное чувство отсутствующей внутренней жизни само становится её фактом и образует другую, подменную внутреннюю жизнь.
© Жан Старобинский //Чернила меланхолии//

>>беспорядок невыносим, из-за него масса воспоминаний и тайн становится гнетущей. Его значение не ограничивается эстетическим обликом. Беспорядок связан с ещё одной фундаментальной особенностью переживания сплина. Психическое состояние меланхолика, как говорят клиницисты, проявляется в том, что ему трудно совладать с окружающими предметами. Часть его тревоги проистекает из неспособности в полной мере осуществить это навязчивое желание. Традиционная иконография, начиная со знаменитой гравюры Дюрера, часто изображает typus melancholius в окружении разбросанных в беспорядке орудий, которыми он не хочет и не может воспользоваться, книг, которые превратились для него в мёртвую букву, предметов, которые утратили для него какой-либо смысл. Беспорядок свидетельствует о нехватке организующей жизненной силы. У некоторых меланхоликов защитная реакция проявляется в наведении максимального порядка внутри ограниченного участка пространства.
© Жан Старобинский //Чернила меланхолии//

>>пустота — это признак отсутствующего абсолюта, свободное место, которое ожидает кого-то более великого, но он не является, причиняя боль даже тем, кто больше не верит в его существование и не надеется на встречу с ним.
© Жан Старобинский //Чернила меланхолии//

>>в соответствии с этой логикой отсутствующего взгляда другие фигуры Кирико, персонажи-манекены, утрачивают рельеф лица: вместо лица у них гладкие яйцевидные формы или нелепые вертикальные стержни. Зачем лицо, когда нет речи о взгляде глаза в глаза? Эта утрата контакта между тем, кто смотрит, и тем, на кого смотрят, — ещё один аспект меланхолического опыта. Лишённому будущего, обращённому в прошлое, истерзанному меланхолику очень трудно смотреть в глаза другому человеку. Он сам неспособен взглянуть в лицо окружающим, а оттого убеждён, что окружающие слепы к его несчастьям. Он ощущает себя умершим — мертвецом в мёртвом мире. И вовне, и снаружи царит застывшее /сейчас/. И меланхолик ждёт вести об облегчении своей участи, ждёт, чтобы кто-то спас его от внутренней катастрофы и открыл ему двери в будущее. Однако он окружён лишь людьми, похожими на него самого, от которых не дождаться взгляда, и это лишает его надежды. Точнее сказать: он не отчаивается и не надеется, он лишь втайне желает обрести силу, которая позволит ему прийти в отчаяние.
© Жан Старобинский //Чернила меланхолии//

>>в предельной тиши, на последнем дыхании меланхолия бормочет: //Всё — пустота! Всё — тлен//. Мир обескровлен, смерть коснулась его, он несётся в ничто. Всё, что было в нас, утрачено. Всё, чего мы чаяли, так и не свершилось. Пространство обезлюдело. Повсюду простирается ничего не родящая пустыня. И если носится над нею некий дух, то это лишь дух скорбных замет, чёрное облако бесплодия, что не озаряется никаким fiat lux. Всё, что было в нашем сознании, где оно теперь? Осталась лишь пара теней. Да ещё, может быть, остатки тех границ, что делали сознание вместилищем, хранилищем, — теперь оно будто поломанные стены разрушенного города. Но для меланхолика устраняется и сама ширь, возникшая от разорения, и пустота сужается хуже самой тесной темницы.
© Жан Старобинский //Чернила меланхолии//

>>Пока меланхолия противостоит пустоте и не тонет в безбытийном оцепенении, пустоту усугубляет память об утраченной власти, о силах, которые никогда не вернутся. Меланхолия — это вдовство. Самый верный символ меланхолии — по все видимости, кенотаф, ибо в нём не сохраняется никаких материальных останков утраченного человека, которого мы оспариваем у забвения. О взгляде или глазнице мы говорим, что они пусты, поскольку они содержали в себе некий образ и утратили его.
© Жан Старобинский //Чернила меланхолии//

>>декларируя верховенство предельно яркого света, люциферовское мышление порывает с тёмным упорством жизни. Но, уходя в этот раскол и на эту войну, бесплотная мысль навлекает на себя всевозможные бедствия: мало того, что даже чистейшее мышление должно смириться с необходимостью признавать собственным источником деятельность смертного мозга, — коль скоро это мышление хочет отыскать во внешнем мире порядок, аналогичный тому, какой оно способно установить внутри себя самого, то ни ночная тьма, ни самые безумны плоды воображения не должны объявляться ненавистными или /недостойными/: они должны быть присоединены к царству разума на правах отдалённых провинций, где остаются в силе его чёткие законы.
© Жан Старобинский //Чернила меланхолии//

>>в последних текстат Кайуа мы видим вечерний прилив, накипание лирического сока. Это воодушевление, однако, не остаётся без уточняющей оговорки: //Я примирился с писательством лишь в тот момент, когда начал писать с мыслью, что это всё равно бесполезно//. Сатурн ещё раз утверждает своё влияние. Невозможность абсолютного знания узаконивает поэзию, но вместе с тем наполняет её меланхолией, ибо своим рождением эта поэзия обязана далёкости чаемого просветления. Стихи — это ночной остаток люциферовского предприятия, след падения ангела, который должен был принести свет.
© Жан Старобинский //Чернила меланхолии//

>>в этих судьбах, социальных положениях, профессиях, располагающих к меланхолии, мы можем выделить общий признак неудачно складывающихся отношений с пространством: сознание, скованное пленом или сбитое с толку блужданием, никак не может примириться с тем местом, которое вынуждено занимать. Бесприютное или недовольное своим домом, помещённое в тесную келью или заброшенное в бескрайние просторы, оно не в состоянии постигнуть гармоническое соотношение внешнего и внутреннего, делающее жизнь сколь-нибудь приемлемой. Сознание либо заточено без надежды на освобождение, либо слоняется без надежды найти пристанище; оно обречено на нескончаемую муку, которую невозможно унять ни терпеливым пребыванием на одном и том же месте, ни бегством: ведь когда бежишь без определённого направления, все места стоят друг друга.
© Жан Старобинский //Чернила меланхолии//