>>Великолепные, сияющие золотом и безупречными драгоценными камнями царские одеяния — это просто светлая противоположность отвратительно гниющей, разлагающейся и разжижающейся плоти
© Роже Кайуа //Миф и человек. Человек и сакральное//

>>В жертвоприношении принцип одновременно аскетизма и подношения — любого поступка, которым человек по собственной воле лишает себя какого-либо удовольствия или имущества. В самом деле, известно, что аскетизм — прямой путь к могуществу. Индивид добровольно не использует своих юридических или физических возможностей, воздерживается от действий, которые позволены ему законом или его силами, поддерживает и постепенно наращивает разрыв между тем, чем он де-юре и де-факто мог бы делать и тем, чем он довольствуется; в мифическом же мире каждое такое самоограничение записывается ему в актив и обеспечивает ему эквивалентный ресурс сверхъествественных возможностей. В сфере невозможного и запретного он заполучил себе нечто потустороннее, предназначенное ему одному и точно соответствующее тому посюстороннему, от которого он отказался в сфере возможного и дозволенного. Но, по сути, такой обмен представляет собой самое выгодное вложение капитала, ведь то, чем аскет пренебрёг в форме профанного, он получает назад в форме сакрального. Так, увеличивая свои способности по мере сокращения своих удовольствий, он удаляется от людей, приближаясь к богам и скоро становясь раным им. Теперь уже равновесие нарушено в его пользу: боги боятся, что им придётся сполна расплатиться за столь великое умерщвление плоти, и теперь им приходится вводить аскета в разнообразные соблазны, чтобы отняться у него силу, способную сравняться с их собственной.
© Роже Кайуа //Миф и человек. Человек и сакральное//

>>В сознании туземца ничто не противоречит идее парности, которая, по сути, распространяется на всё на свете. Туземец не мыслит себе единицы — всё сущее существует в его глазах лишь в составе пары.
>>Изолированный, изъятый из своей элементарной дуальности индивид — это существо потерянное, бродячее. Он образует не единицу, а разрозненный обломок живой целостности.
© Роже Кайуа //Миф и человек. Человек и сакральное//

>>Какого бы рода ни была власть — светской, военной или религиозной, — она существует лишь как следствие согласия с нею. Дисциплина в армии образуется не могуществом генералов, а послушанием солдат
>>рабство бывает только добровольным: у тирана для надзора за людьми есть только их же глаза и уши, в для их угнетения — только их же руки, которые они отдают ему на службу.
>>люди склонны объективировать, проецировать на небесные светила — словом, обожествлять источник власти. И тем более это происходит тогда, когда преимущество в авторитете не происходит от личных достоинств — неустойчивых и незаметных, хрупких и беззащитных, — а выступает как прерогатива, неотъемлемо присущая некоторой социальной функции, устойчивой, самоочевидной, признанной, окружённой почётом и страхом. Всякий царь есть бог, потомок бога или царствует по божьей благодати. Это сакральный персонаж. Следовательно, его нужно изолировать, оборудовать между ним и профанным миром непроницаемые перегородки. В его особе кроется святая сила, образующая благополучие и поддерживающая мировой порядок. Он гарантирует регулярную смену времён года, плодоносность земли и женщин.
© Роже Кайуа //Миф и человек. Человек и сакральное//

>>Золотой век, детская пора мира и человека, соответствует представлению о земном рае, где поначалу всё давалось даром, а по исходе из него пришлось в поте лица своего зарабатывать хлеб. То было царство Сатурна или Кроноса, без войн и без торговли, без рабства и частной собственности. Однако этот мир света, безмятежных радостей, лёгкой и счастливой жизни был в то же время миром мрака и ужаса. Век Сатурна — это век человеческих жертвоприношений, а Кронос пожирал собственных детей. Даже самопроизвольное плодородие земли имело свои отрицательные стороны. Первобытный век предстаёт и как эра буйных и беспорядочных творений, чудовищных и непомерных исчадий.
>>Одновременно этот мир более или менее бессознательно изображает собой, по-видимому, и детство. Чтобы установить это, необязательно ссылаться на то сердечное сожаление, благодаря которому память взрослого склонна предельно приукрашивать воспоминания о юных годах, — ему вдруг кажется, будто они прошли сплошь в играх и беззаботности, вопреки всякому правдоподобию они видятся ему временем вечного праздненства в райском саду.
© Роже Кайуа //Миф и человек. Человек и сакральное//