Существует устоявшаяся в узких кругах исследователей традиция обнаруживать у русскоязычных авторов гностические мотивы. Преимущественно это касается деятелей Серебряного Века и Перестройки (и, неожиданно, Достоевского). То и другое связано с переходными периодами истории, что позволяет предположить, что именно эта лиминальность связано с гностическими комплексами идей, а не особенная гностичность российской культуры.

В связи с этим стоит упомянуть песню автора переходного периода, само название которой заключает эту самую лиминальность — “Перемен” группы Кино. 

Собственно особым пристрастием к творчеству этой группы я не отмечен, и саму эту песню приметил преимущественно благодаря фильму “Асса”, в котором тоже без особых затей можно увидеть гностическую подоплёку: пленённая безжалостным Демиургом падшая София, которую стремится освободить наш герой, Взывая к ней и получая Ответ (здесь критически важна сцена с коммуникационной трубой). Исход может показаться трагическим, если не понимать, что усилиями героя София действительно обретает свободу, и под бодрый голос Цоя Дух начинает веять где хочет. 

Скажем даже больше. Неверно видеть в главном герое центрального персонажа фильма. Поскольку это история именно о падшей Душе, пленённой Князем Сего Мира. Это к ней приходит Спаситель, который принеся свою Весть, должен пожертвовать собой, чтобы Душа пробудилась от забытия и сбросила оковы зла. 

 

Однако вернёмся к собственно песне (при всей скудности лирики означенной группы), предположительно являющейся гностическим, а точнее манихейским гимном.

 

//Вместо тепла зелень стекла
Вместо огня дым
Из сетки календаpя выхвачен день
Кpасное солнце сгоpает дотла
День догоpает с ним
Hа пылающий гоpод падает тень//

 

В первом же куплете (и втором) мы видим эксплицитное противопоставление скудности окружающей реальности идеальным сущностям. И особенно стоит обратить внимание на то, что “вместо огня —дым”. 

Согласно манихейской (и ещё более ранней зороастрийской) космологии силы тьмы пленили искры света материей, и фундаментальной производной этого пленения стала порча фундаментальных стихийных сил: ядовитый газ вместо ветра, мрак вместо света, тёмная вода вместо воды и, наконец, дым вместо огня (священного для зороастрийцев). 

Таким образом наш лирический герой обнаруживает себя в мире дурной материи, окружённый искажёнными подобиями истинной реальности. За этим же следует констатация того, что этот мир подвержен распаду, вероятно, вследствие того, что ложный мир мрака исходно отягощён злом смертности. 

И ведь день не просто заканчивается, он “сгорает дотла”. То ли потому, что мир охвачен тёмным пламенем распада, то ли потому, что обречён (ввиду неизбежной победы сил света) на эсхатологический очистительный мировой пожар. И над всем этим нависает неотвратимая тень. Источник тени неочевиден, но, по всей видимости, это тень от нависшего над миром ига его дурных властителей или самой Материи, которая является априорным злом в данной космологии.

 

//Электpический свет пpодолжает наш день
И коpобка от спичек пyста
Hо на кyхне синим цветком гоpит газ
Сигаpеты в pyках, чай на столе
Эта схема пpоста
И больше нет ничего — всё находится в нас//

 

Второй куплет продолжается противопоставлением истины дня — лжи электрического света. Указывает на присущую этому мира пустотность, создавая чувство заброшенности, и указывает на горящий “синим цветком” газ — пусть падшее, но всё же отражение исходного Огня, связанного уже с миром света и являющегося последним пламенем надежды для нашего героя, скромным маяком для его заброшенной во тьму искры.   

Более того, помимо этой заброшенности в материю и отражения пламени высшего мира у героя нет ничего. “Всё находится в нас”, говорит он, сообщая о том, что каждый из людей является искрой Предвечного Света, и, таким образом, заключает в себе всю полноту божественности, забывшей себя и своё происхождение. 

 

//Мы не можем похвастаться мyдpостью глаз
И yмелыми жестами pyк
Hам не нyжно всё это, чтобы дpyг дpyга понять
Сигаpеты в pyках, чай на столе
Так замыкается кpyг
И вдpyг нам становится стpашно что-то менять//

 

Третий куплет в принципе менее интересен для нас. Он подчёркивает ничтожность положения смертных в скверно слепленных телам вместе с  общей природой искр света, которым не нужно ничего от этого мира, чтобы понять это родство. А также тревогу, сопровождающую пробуждение души, и бремя обыденности, цепи которой не позволяют обратиться к истинному Свету. Характерна здесь фраза “так замыкается круг”, касающаяся не только повседневного существования субъекта, но и общей замкнутости мироздания как тюрьмы (другой метафорой которого является “сетка календаря” из первого куплета), где душа обречена не бесконечное перевоплощения во власти неумолимой Судьбы, созданной мрачными владыками мира, чтобы удерживать искры света в заточении.   

 

//Пеpемен тpебyют наши сеpдца
Пеpемен тpебyют наши глаза
В нашем смехе, и в наших слезах, и в пyльсации вен
Пеpемен, мы ждём пеpемен//

 

Таким образом “Перемены”, которых требуют наши сердца и глаза — это стремление души к освобождению. Освобождению из пространственно-временной тюрьмы, заточение в которой становится как очевидным как при внимательном рассмотрении окружающей реальности, так и благодаря заключённой в нас искре Света, смутный шёпот-зов которой “в биении вен” напоминает людям об их истинной родине. 

 

⊕