+++I walk in the shadows
I feel soulless inside
I look up for answers
As the ground opens wide
The sounds of screams surround me
My body burns as I cry
Fate has led me here
I am just a sacrifice+++
© Ruined Conflict //Damnation//

На эту тему навела меня книга Франческо Паоло де Челья //Вампир. Естественная история воскрешения//. Книга весьма богатая на исторические и антропологические свидетельства с некоторыми смутными теоретическими обоснованиями, однако написана в совершенно неприятной для меня манере, будучи преисполненной шутеек и забавных завитушек. Но, наверное, на всякий стиль найдётся свой поклонник, тем более, что книга действительно достойна внимания, если смириться с потешными кочками в пути и тем, что вместо введения автор заявляет, что Иисус был зомби.

В этой самой книге автор напомнил мне об общем месте антропологии о том, что целый ряд сверхъестественных существ до относительно недавнего времени не имел внутренней дифференциации. Если точнее, то существ, обитающей в непосредственной близости от нас, выглядящих более-менее как мы, однако связанных с иным миром и обладающих зловредными и иногда полезными способностями. Автор называет их общим понятием /вампироиды/, что кажется не слишком удачным, потому что к вампирам в нынешнем понимании они относительно мало отношения. Однако то, как сейчас мы различаем вампиров, оборотней, ведьм и демонов — это очень современная классификация. Каких-то пару столетий назад  всё это было перепутано между собой до неразличимости.

Их называли одними и теми же словами вроде упыря, стрыги или вурдолака с десятками изменений отдельных букв и перестановкой слогов. Они обладали самыми разнообразными, однако сущностно схожими способностями, приносили одинаковые беды (и блага) крестьянам, и они становились проклятыми по более-менее схожим врождённым и приобретённым причинам. Различия возникали только от региона к региону, от общины к общине, где этих существ как-то привыкли называть и наделяли каким-то общими качествами, по видимости весьма произвольно и во многом в противопоставлении соседним регионам и общинам.

Создаётся впечатление, что с начала времён и до Просвещения это было единое недифференцированное потустороннее месиво. И есть множество предположений о едином происхождении всех этих наделённых особыми силами живых, мёртвых и не-живых существ, некоем прото-упырстве.

Возможно всему дало начало представление  людей о посмертном существовании, и это вариации вернувшихся недовольных предков. Естественно в основном злобных, покуда мы проецируем на них собственную не нашедшую реализации агрессию.

Или же это всё производные от порождающего человеческое общество коллективного жертвоприношения. Тогда обращение внимания на существования этих странных и угрожающих созданий — это свидетельства того, что что-то в нашем общества снова не так, и пора принести новую жертву. Например того странного деда, который душил меня во сне и несомненно является колдуном. Затем, по мере очевидной гуманизации, мы можем позволить себе коллективно отрубить голову уже покойному деду, который недостаточно упокоился. 

Так или иначе упырями и колдунами называли вполне себе реальных существующих людей. Либо они рождались с причудами вроде хвостов, прорезавшихся зубов или просто в рубашке, либо оказывались странненькими уже впоследствии. Быть странненьким в древности, похоже, было куда опаснее, чем сейчас (хотя всё ещё есть сложности). Опасно как для самого носителя странности (его часто просто убивали при рождении), так и, особенно, для общины. Его отправляли жить на границу поселения, он мог проклинать и насылать засуху, как мог и благословлять урожай и насылать дождь. 

А уж после смерти он запросто мог уморить всю деревню не покидая своего захоронения. Очевидным образом здесь угадывается фигура шамана (поэтому мы говорим о колдунах и ведьмах), отдалённо здесь также маячит фигура монарха, куда более, впрочем сакральная, то есть распространяющая своё влияние на гораздо большую местность, чем локальный упырь. Однако разница скорее количественная, чем качественная. 

Существенно, что этот странный субъект сохранял свою причастность поселению. Он был одновременно включён и исключён из сообщества, был одновременно полезен и опасен, именно это делало его идеальным кандидатом на жертву отпущения. Если что-то шло не так, и нам угрожал голод, холод, болезни и расползающееся насилие, то сразу было понятно кого надо забить камнями или извести как-то иначе. Если же актуального кандидата не находилось, потому что последний странный тип давно умер своим чередом, то ничего страшного. Мы запросто можем назвать упырём или стрыгой любого покойника задним числом, вскрыть его неглубокую могилу и обнаружить неопровержимые признаки того, что он был источником бед. И торжественно коллективно убить его ещё раз во имя общего блага.

Таким образом мы можем проследить, во-первых, связь странного субъекта с потусторонним, благодаря чему он может предстать как: оживший мертвец — он связан с миром мёртвых и действует после упокоения; колдун — он проклинает и благословляет; демон — он является во сне; оборотень — он может обращаться в животных; а также как подменыш, призрак, и можете далее сколько угодно продолжать список человекообразных чудовищ. 

Во-вторых, он связан с процедурой коллективного жертвоприношения. Он лучший кандидат на роль жертву, потому что своих нам приносить в жертву не резон, а чужие не имеют отношения к нашим бедам. К нашим бедам имеют отношения странные свои. Рожденные с особенностями, ведущие себя особенно, живущие по странным правилам. Вампиры, женщины, упыри, евреи, ведьмы, гомосексуалисты, вулкодлаки, дети, юродивые. В рамках единой жертвенной культуры — это субъекты одного порядка. Все они отправляют колодцы, пьют кровь детей, участвуют в оргиях на языческих капищах, якшаются с отчётливо злыми силами.  

Не могу не отметить, что культура выкапывания покойников и их сожжения, а также, конечно, и сжигания живых ведьм, достигла кульминации с приходом Нового Времени, торжества протестантизма и науки над суевериями. Однако похоже, что католическое (и православное) христианство достаточно эффективно до поры справлялась с тягой к жертвоприношениям. Однако не так удивительно, что именно на этот период пришёлся разгул жертвоприношений, поскольку Европу тогда переполняло насилие, как насилие войн, так и насилие эпидемий и голода. 

При этом повторное умерщвление покойника является не только более гуманным по отношению к живым, но и удобным в жертвенном смысле. Оживающий мёртвец — это по своему идеальный козёл отпущение. На него можно навесить любое число коллективных бед, он нем, и за него нет особого резона вступаться его родственникам, тем более, что они сами могут быть жертвами его посмертного зла. 

Но как же странный субъект обрёл современные ясные очертания? Понятное дело, что Просвещение не могло мириться с безобразием неразличимости, и в своей безмерной жажде разделять и властвовать над идеями (и создавать новые), продвинулось весьма далеко в создании известных нам чудовищ из неживой и проклятой плоти, доставшейся Просвещению. Доставшейся даже не от средневековья, в котором церковь если не справлялась с тягой к коллективному насилию, то направляла его. Но от дремучего язычества, которое с новой силой реанимировалась в далёких и не очень, но часто пограничных деревнях.  Учёные мужи,  теологи, а вслед за ними писатели и журналисты создали таблицу видов нечисти, со своими неповторимыми свойствами и повадками, отчасти взяв и перераспределив существующие, но во многом и сочинив совершенно новые. 

С этого момента очерченные образы нечисти стали своего рода воображаемыми фигурами второго порядка, отделившись от реальной практики коллективной расправы над странными людьми и не менее странными мертвецами. Та же тенденция лишь усилилась впоследствии. Викторианские готические романы ещё демонстрировали нам нечто достаточно абстрактно проклятое и наделённое рядом отобранных, но ещё достаточно смутных качеств. Но появление кинематографа зафиксировало уже предельно конкретные типы нечисти, которые могли массово тиражироваться без потери узнаваемости, тем самым возведя воображаемый образ уже в следующую степень. Вероятно это также можно назвать следующим уровнем симулякра.

Ближе к нашему времени представление о вариациях нечисти достигло особых высот не столько в научной среде, сколько в среде художественной. Кинематограф и литература внесли в это существенный вклад, создав множество вариаций, в сущности создав из ничего архетипы проклятых в устойчивых вариантах стереотипных образов. Но этому недоставало некоторой всеобщей классификации странных существ, Энциклопедии. И тут на сцену выходят незаслуженно обходимые вниманием игры. Отчасти компьютерные, но прежде всего настольные ролевые. Воистину пограничную область культуры, и где как не здесь обретаться странным существам. В книгах правил по ним вы сможете обнаружить не просто школы заклинателей, кланы вампиров и племена оборотней. Но скурпулёзно описанные характеристики,  сверхъестественные способности и уникальные слабости. 

И сейчас будет небольшое отступление в эту специфическую и отчасти маргинальную игровую область.
Давным-давно одно издательство, которое тогда даже не уверен как точно называлось, создало мир World of Darkness, в котором, соответственно названию, нам предлагалось играть за оборотней, фей, вампиров, магов, призраков, демонов и иных порождений мира тьмы. Все эти категории существ были строго дифференцированы и само их сосуществование в рамках игрового мира было вещью весьма проблематичной как для игровой вселенной, так и для ведущего игры. В рамках игровой вселенной (а также выходя за неё) была создана весьма основательная энциклопедия проклятых существ со всей строгостью просвещенческой мысли с их точным описанием и внутренним разделениям на виды и подвиды.

Та вселенная продолжила в итоге жить своим чередом в другом издательстве, а у этого появилась новая, Chronicles of Darkness. Звучит похоже, но мало того, что это были уже немного другие антропоморфные чудовища. Их внутренняя прописанность стала несколько более размытой, их история и происхождение туманны, а их взаимоотношения между собой стали менее проблематичными и более произвольными.  На исходе же существования этой серии ролевых игр была сделана смелая попытка обозначить общего предка для всех сверхъестественных обитателей изнанки мрачного мира, похожего на наш. Этим предком стали некие обобщённые Чудовища, пожалуй сами по себе слишком могущественные, и слишком отдалённо родственные, но всё же объединяющие весь проклятый бестиариум в единую, но не такую уж классическую и чёткую систему.

И вот совсем недавно те же замечательные издатели создали новую мрачную вселенную, в которой, что характерно, все сверхъестественные пагубы мира смертных с самого начала обозначены как родственные друг другу (ну и родственные смертным, конечно же). И поначалу такая потеря самобытности даже возмутила меня. Но именно книга Франческо Паоло де Чельи напомнила мне, что ведь так оно и должно быть.

Во-первых, это, безусловно, свидетельствует о некоторых академических познаниях авторов игры, что похвально, но не так важно. Но, во-вторых, это как будто сообщает о некотором, пусть и весьма локальном, откате от воображаемого, но крайне строгого в обозначении сущностей классификатора Просвещения. Классификатора, который с лёгкостью провёл различия между расами, классами, здоровьем и болезнью, дурным и благим наконец. У него есть известные преимущества, но и недостатки также оказались весьма очевидны (расизм и национализм, если они не столь уж очевидны).

Теперь вернёмся немного назад во времени. Любопытно, что первоначальный процесс классификации и продолжающейся дифференциации сверъестесвенных обитателей игрового мира совпал с другим чуть менее воображаемым культурным процессом. О себе заявило разнообразное множество странных других, до этой поры в лучшем случае вытесняемых общественностью на периферию восприятия. Началось то, что восторгом или с отвращением называют глобализацией. 

Странные, отчасти сказочные существа заявили о своём существовании среди нас. Представители других рас и культур, других сексуальных ориентаций и предпочтений, другого пола в конце-концов. И среди всех этих разновидностей странных существ тут же начали образовываться свои подкатегории. Одни странные другие вступали в союзы и вражду друг с другом, они дробились на прописанные вариации ещё более странных других, которые также вступали в ещё более сложные отношения друг с другом. Конец 20го века — это мир городского фэнтези. Более или менее мрачного. 

Новая антропология и новая философия стали осмысливать существования нас (кем бы ни были эти мы) со всеми этими другими, прокладывая новые связи между субъектами и образуя новые общности. При этом же продолжался (и продолжается) процесс распада общественных классификаций в целом, что особенно заметно на распаде сообществ странных других, доходя до предельного положения дел, когда каждый отдельный субъект может мыслиться лишь как отдельный субъект. И тогда лишь он сам может идентифицировать себя, но, вероятно, даже ему самому это даётся не без труда. 

Так мы наблюдает как стремительное развитие субкультур странных людей (которых всегда при желании можно объявить отравителями и пожирателями детей) нашло своё отображение в цепочке развития игровых вселенных. От сложного и масштабного мира проклятых мы перешли к локальным историям об их коллективах, и завершили ныне свой путь среди отдельных странных персонажей. Отдельных, но объединённых своей странностью. 

Как будто мы возвращаемся к тому, с чего начали. К недифференцированной массе уникальных странных других. На этом можно бы и закончить, поскольку такое положение дел свидетельствует ни о чём ином, как наступлении последних дней, когда не стало ни мужчины, ни женщины, ни раба, ни господина. Остались лишь все против всех. Каждый против каждого. Жертвенный кризис, умножение двойников и расползание насилия, обрекающие погрузить нас в бездну неразличимости.

Но можно увидеть это и иначе. Мы можем обнаружить здесь как минимум возможность действительного перехода к каким-то иным способам существования. Чему-то открытому для изменения и становления. Перед нами исходная недифференцированность, но уже мы — это другие. И тогда уже с надеждой возвестить, сам факт проклятости и обречённость на заклание — это основания для объединения за неимением других, что все проклятые — родня, независимо от нюансов их идентичности, и, возможно, что проклятые — это все.