Кажется достаточно очевидным, что насилие над детьми — это чудовищно, и что его не должно существовать. Равно как и любое другое, но у детей на этот счёт есть особый статус, поскольку никем, кроме как жертвой, они быть не могут, а насилие по отношению к детям неизмеримо более травматично, чем к иным субъектам.

Юный субъект обычно занимает положение если не животного, то варвара, которого нужно через усилия и боль приобщить к благам культуры и сделать, собственно, человеком. И, к сожалению, это имеет какое-то отношение к истине, потому что никто не рождается человеком. Новорожденный — это биологический объект, обладающий потенциалом к обретению сознания. Младенец рождается в культуру, но что с ним произойдёт дальше, не так уж сильно зависит от него самого. Поэтому в общем-то он действительно объект воздействия, который впоследствии, научившись лишь скромной части опыта цивилизации, становится варваром, то есть юным субъектом.

Мы могли бы назвать его благородным дикарём, но я не склонен романтизировать детство и самих детей. Младенец — это паразит на теле матери, питающийся её соками, её временем и её душой, которого необходимо с усилиями отрывать. Юный субъект — это что-то похожее на человека, который освоил отдельные слова, но не дух Закона, и даже в этом едва ли отдаёт себе отчёт.

Фантазм о невинности ребёнка является по большей части ностальгией по чему-то утерянному, но на деле никогда не существовавшему. По вымышленной полноте свободы, радости и бытия, на деле являющимися бессознательным существованием животного, занятого только тем, что происходит в данный момент, без рефлексии, без планов, без ответственности, без заботы о вреде, который ты можешь нанести, и о ближнем, которого ты можешь ранить. Невинность — это неведение о том, что ты творишь, и понятно, что нет состояния более счастливого, но в этом нет ничего святого или того, к чему стоит стремиться.

И при всём этом мы обязаны быть добры и нежны к юным субъектам, чтобы не создавать чудовищ.

Процесс вписывания в культуру неизменно травматичен и, должно быть, бесконечен. Юный субъект лишается мгновенной реализации желаний, раскалывается, пересобирается, фрустрируется и принуждается и достаточно быстро в процессе патологизируется, если мы будем считать его изначальное состояние здоровьем, хотя едва ли это корректно. Субъект — это полотно из шрамов и швов, оставленных в ходе субъективации. Именно эти зажившие, кровоточащие или гниющие раны составляют существо субъекта и придают ему форму, а вовсе не та масса произвольных впечатлений и воспоминаний, которую они соединяют.

И этот столь необходимый процесс становления, процесс субъективации-и-социализации отягощён злом, злом насилия, которым он сопровождается. Насилия, растянутого на годы. Поэтому порой не так уж много нужно добавить дополнительных внешних усилий, чтобы получить ещё более разрушенного и наполненного страданием субъекта.

Однако эту чрезмерную травматизацию, или насилие в общеупотребительном смысле, не всегда легко, а порой невозможно отследить. Чрезмерной здесь я называю такую травматизацию, в которой не просто нет необходимости, но с которой юный субъект уже не в состоянии совладать. Которая приводит не к образованию очередного стежка шрама, но к оторванным конечностям и кровавому месиву, в котором копошатся разъедающие его изнутри черви.

Абсолютным злом в этом смысле, без исключений и оправданий, является сексуальное насилие. Оно чудовищно всегда, но в отношении детей оно в разы более разрушительно. Это вторжение в жизнь юного субъекта чего-то абсолютно чужеродного, враждебного, не поддающегося ни пониманию, ни отреагированию. Это запредельный кошмар, который ввергает субъекта в состояние тотального распада или фиксирует на его грани в состоянии оцепенения от ужаса и боли. 

По сути, любая травма несёт в себе этот разрыв в реальности, который обычно успевает быть заделан до катастрофических последствий. Но успешность этого латания зависит от множества сопутствующих факторов. Именно поэтому даже систематические побои ребёнка в воспитательных целях не всегда приводят к отчётливым нарушениям (хотя обычно всё-таки приводят), тогда как что-то ничтожное, какое-нибудь мимолётное замечание или общепринятый жест могут запустить цепную реакцию распада субъекта. 

Из-за этого возникает проблема того, что мы не можем описать все травматичные акты и запретить их совершать. Потому что вариаций этих актов существует неисчислимо больше, чем самих субъектов. Но это и не значит, что мы не должны препятствовать насилию в отношении юных субъектов, полагая, что ничего с этим не поделать.

Да, у нас часто нет возможности своевременно распознать травматизирующий акт насилия, который проявится через дни, месяцы или годы, когда тот, соединившись с другими более или менее заметными актами, обрушит на субъекта лавину чувства ничтожности или обернётся очередной зависимостью.

Равно как и нет у нас линейки, чтобы отличить, сравнивать между собой разные варианты насилия и наверняка определять, где оно уже есть или его ещё нет, где оно будет угрожать сохранности субъекта. Но до тех пор, пока мы не будем хотя бы пытаться найти эту грань, будут существовать те, кто говорит, что жертва сама напросилась, что ребёнок получает удовольствие от секса, что психическое насилие — это не насилие, и что его воспитывали ремнём, и он тоже будет.

Да, дети — это во многом чудовища. Которые при этом вызывают у своих родителей не только гнев из-за несоответствия их представлениям о должном, но и из-за зависти ко всему тому, что взрослый субъект считает утраченным, и чем как будто обладает субъект юный. Потенциал, молодость, красота, беззаботность, божественная искра, что угодно, выступающие воплощением полноты бытия, лишённым которых уже давно чувствует себя взрослый субъект. Но обычно невидимые даже для него самого зависть, презрение или ненависть неизбежно проявляются в отношениях с юным субъектом, как проявляется и всё остальное, как будто сокрытое где-то глубоко.   

Насилие в отношении кого угодно никогда не способствует улучшению ситуации, из каких бы побуждений оно ни исходило. Принесение безропотной жертвы кажется эффективным только в момент совершения жертвоприношения, но каждый такой акт становится частью систематического разрушения субъекта; становится камнем, из которого будет выстроен его невыносимый для жизни мир.

Более того, прямое насилие вообще никогда не является средством воспитания или становления. Единственным способом формирования субъекта является подражание. Поскольку субъект формируется по образу и подобию Другого, то все мы являемся тёмными отражениями тех, кто нас породил. Отражением их не только явленных действия и образа мыслей, но того, что никогда не произносится вслух, тёмных желаний и страхов, к которым не хочет подступиться и сам их обладатель. И поскольку мы не можем контролировать то, что нашего отразится в детях, то единственное, что мы можем сделать — это осознать и принять собственные пороки до того, как станет поздно.

Именно поэтому насилие порождает лишь насильников и жертв, а унижение порождает унижающих и ничтожных. Насилие сковывает волю и тело, лишает сил, затыкает рот, отнимает способность думать, чувствовать и действовать. Оно не вводит субъекта в культурный порядок, но лишает возможности существовать в нём. Пространство в субъекте, где было бы место для всего, что наполняет жизнь субъекта, заполняется тягучей едкой болью и виной за то, что ты просто есть.

И изменения возможны, только когда у жертв появляется голос. Голос негодования, обвинения, обличения, ненависти. Благодаря ему мы узнаём, что жертвы действительно существуют, что это не шокирующий нонсенс, а повсеместная рутина насилия. Это голос, обнажающий отвратительную истину.

Он нужен прежде всего не для того, чтобы виновные понесли справедливое наказание, потому что, в конечном счёте, тогда половина человечества просто уничтожит другую половину. Но для того, чтобы мы уже не могли скрывать наши грехи, даже если это грех неведения или самообмана.

Чтобы мы увидели, что юные субъекты — это не вещи, с которыми можно поступать как угодно во имя того, что кажется нам достойной целью или просто из удобства. Потому что в большинстве своём мы сами искалеченные культурой лишь подобия людей.

Чтобы мы увидели, что юные субъекты — это не объекты, которыми нужно помыкать и можно насиловать. Потому что даже варвар — это самостоятельный субъект, которому можно только показать, что есть способ существовать иначе. 

Чтобы мы увидели, что любовь — это не насилие, и не бывает насилия во имя любви. И что насилие может выглядеть совсем не так, как мы порой ожидаем.

Чтобы жертвы понимали, что их вины нет ни в том, кем они стали спустя годы, ни в том, что случилось годы назад.

Однако напомню, что неизбежно многое из того, что происходит в обращении с юным субъектом — это насилие в общем смысле, даже то, которое сопровождается любовью. А это значит, что у детей всегда будут причины для обиды на родителей. Но лучше, если это будут обиды из-за упрёка о разбитой ненароком кружки.

Как обнаружил Рене Жирар, с самого своего появления человеческая цивилизация имела в основании единственное событие: общество избирало отдельных представителей и растерзывало их всей толпой. Так из небытия появилась культура. То же самое повторялось при наступлении любого нового кризиса. Сжигать, побивать камнями, топить, буквально раздирать на части и просто изгонять. Таким образом жертва вбирала в себя насилие всего коллектива и погибала ради того, чтобы сообщество продолжало существовать. В бескризисное же время аналогичные ритуальные процедуры уже в видоизменённой форме проводились для укрепления сплочённости общества и оберегания его от враждебных сил снаружи. Но даже когда ритуал принимал форму совсем далёкую от коллективного жертвоприношения, он продолжал оставаться структурообразующим элементом культуры. И продолжает оставаться им вплоть до наших дней, разве что не столь явно. Но всегда остаётся возможность того, что жертвоприношение будет выявлено и деконструировано.

Всякий раз, когда сколь угодно большому или малому коллективу людей начинает угрожать распад, находятся те, кого можно обвинить во всех мыслимых преступлениях и устроить над ними расправу. Так в разных масштабах было с христианами, евреями, женщинами, национальными и сексуальными меньшинствами, неграми, мусульманами и многими другими. Жертва должна быть частью общества и быть отличной от тех, кто заявлен как титульные представители этого общества. Подойдут любые отклонения, будь то отличие тела или взглядов на жизнь. Хотя телесные отличия, конечно же, более очевидны и потому фундаментальны.

Таким образом в обществе, где власть и привилегии если не реально, то воображаемо принадлежат мужчинам, идеальными жертвами отпущения становятся женщины. Они такие же как мы, но с ними что-то не так. Женщины в коллективном воображаемом — это деформированные мужчины. Другими подходящими объектами из тех, что всегда под рукой и на которых легко переносится насилие, могут быть дети и старики. И дело не в том, что они слабее, потому что любая сила ничто перед лицом толпы, а в том, что принцип выбора козла отпущения универсален вне зависимости от численности группы. Домашнее насилие является лишь проявлением универсальной структуры общества. Выбор женщины в качестве жертвы «удачен» благодаря тем аномалиям, которые отличают её от мужчины.

Женщина, как известно, склонна «кровоточить, но не умирать», что настораживает. Менструальная кровь издревле считалась сакральным объектом: она дарует благословение и оскверняет прикоснувшегося. Поскольку кровь обычно проливается во время войн и бедствий, то она отягощена связью с насилием. И если кровь опасна и священна как таковая, то что говорить о крови, которая течёт сама по себе, подчиняясь каким-то мистическим законам. Одно это делает женщину, даже если бы она выглядела в точности как мужчина, вместилищем скверны, которую можно временно очистить, но нельзя изничтожить.

Вышесказанное, а также эмоциональные перепады, связанные с менструацией, вынашиванием детей и просто гормональной спецификой, выставляют женщин в глазах мужской культуры в качестве чего-то странного. Существ, которые подчиняются иным, нечеловеческим законам существования. Которые вроде бы являются людьми, но в них слишком много чудовищного, хтонического, слишком много первозданного хаоса и связанного с ним разгула насилия, из которого вынырнула наша культура и куда она всегда может вернуться. Женщина священна и опасна. Её необходимо сдерживать и обхаживать, чтобы зараза, вытекающая из неё вместе с порченой кровью, не распространилась по всему племени. Конечно, не всегда виновность жертвы формулируется именно так, но другие причины находятся без труда. Жертва обвиняется в том, что изначально преисполнена зла, имеет психические дефекты, коварна, чрезмерна в своих желаниях, аморальна или впишите вашу версию. Главное, что она всегда потенциально опасна, а её наказание всегда уместно и заслуженно.

Многие века жертвенный механизм реализовывался безоглядно и считался само собой разумеющимся: «Если что-то идёт не так, то кто-то в этом виновен, и этот кто-то всегда Другой». Выбор Другого — вопрос времени, и в этом смысле Лакан очень точно назвал женщину «Другим» для мужчины. Но с наступлением нашей эры случилось крайне важное для нас событие, пусть и очень растянутое по времени реализации. Культурный механизм жертвы отпущения был вскрыт и явлен на всеобщее обозрение, и никто не был этому рад. Жертва отпущения была официально признана невиновной. Теперь мы способны, пусть и не всегда сразу, распознать очередной случай несправедливого гонения и понять, что любое гонение является несправедливым.

Индивидуальная душа работает преимущественно по тем же законам, что и сообщество из пары, сотни или тысячи человек. В основе всего человеческого всегда находится культура, а в основе культуры всегда скрыто коллективное жертвоприношение. И некоторые люди заведомо соответствуют признакам потенциальной жертвы отпущения, а также переживают себя соответствующим образом. Это не значит, что они всегда оказываются жертвами. Но они часто готовы ими оказаться, будучи заведомо уверенными в собственной виновности. И есть другие люди, которые продолжают выстраивать свою жизнь по стародавнему образцу. Они всегда готовы найти того, кто на самом деле виноват в постигших их невзгодах. Те и другие, скорее всего, сами о себе этого не знают. Но встретившись, они начинают разыгрывать древний как мир сценарий охоты на ведьм.

Таким образом, насилие одного партнёра по отношению к другому, насилие родителей к детям или детей к родителям — древнегреческие трагедии, смысл которых остался прежним. Возникнувшее насилие должно быть локализовано в том, за кого никто не вступится, и исчезнуть вместе с ним. Муж бьёт жену под всеобщее одобрение, чтобы переполняющая его ненависть не разрушила его самого или не перекинулось на общество, запустив цепную реакцию взаимной вражды. Насилие из культуры нисходит всё ниже, локализуется в семье, а затем и в отдельном её представителе, который готов принять на себя весь груз обвинения, поскольку уже считает себя виновным. За вспышкой ненависти следует примирение сторон или покорность жертвы, и всё продолжает идти своим чередом до следующего кризиса.

Механизм отпущения может быть использован кем угодно, и тогда насилие лишь продолжит инфицировать окружение. С одной стороны мы обнаруживаем безумную, казалось бы, ситуацию, когда жертву изнасилования считают виновной в изнасиловании. И сама эта схема уже прекрасно иллюстрирует вышесказанное и подтверждает, что в обществе всё ещё цела жертвенная структура. Но с другой мы видим обвинения мужчин в изнасиловании, которые даже не требуют подтверждения. Ведь все уже ожидают, что мужчина — это потенциальный маньяк.

Может показаться, что из этой ситуации нет выхода. И деконструировать её действительно тяжело, ведь всё происходит так, как должно быть и было всегда. Возможно вмешательство внешних сил, которые насильственно прекращают взаимодействие жертвы и насильника. Но для жертвы эта история вполне может разыгрываться вновь и вновь.

Абсолютное решение заключается в лишь в одном понимании. Которое, однако, очень тяжело принять, ведь оно меняет всё. Жертва отпущения невиновна. В женщине нет скверны. Ребёнок не заслуживает наказания. Родители не отвечают за несчастья детей.

Никто не заслуживает насилия, разве что так не решил суд, принявший на себя функцию реализации жертвенного принципа. Никто не вправе причинять вред вам, и вы не вправе вредить никому. В насилии всегда виноват лишь насильник, но даже жертва не вправе ему мстить. И лучший способ не быть затронутым заразой взаимной вражды — убраться куда подальше от её распространителей.