+++Подлинное сердце и тайную душу священного составляет насилие.
© Рене Жирар «Насилие и Священное»
Метка: Рене Жирар
Рене Жирар «Завершить Клаузевица»
+++апокалипсис начался в Вердене.
© Рене Жирар «Завершить Клаузевица»
Рене Жирар «Вещи, сокрытые от создания мира»
+++сама культура всегда формируется как надгробный памятник. Надгробный памятник — это всегда лишь первый человеческий памятник, воздвигаемый над заместительной жертвой, первый пласт значений, самых элементарных, самых фундаментальных. Нет культуры без надгробного памятника, нет надгробного памятника без культуры; в крайнем случае, надгробный памятник — это первый и единственный культурный символ.
© Рене Жирар «Вещи, сокрытые от создания мира»
Рене Жирар «Театр зависти»
+++в течении многих столетий человечество лелеяло миф о несчастных, подавляемых желаниях, и при первой же возможности бросилось на их защиту.
© Рене Жирар «Театр зависти»
Рене Жирар «Критика из подполья»
+++человек, восстающий против Бога, чтобы поклоняться самому себе, в итоге всегда приходит к тому, что поклоняется Другому, Ставрогину. Эта самая основная и в то же время глубокая интуиция довершает метафизическое преодоление подпольной психологии, начатое в «Преступлении и наказании». Раскольников — это, по существу, человек, не сумевший занять место бога, которого он убил, в то время как смысл его поражения все еще остается скрытым. Этот смысл выявляют «Бесы». Ставрогин, очевидным образом, не является ни богом в себе, ни даже для себя. Единодушное почитание бесов представляет собой почитание рабов и как таковое лишено всякой ценности. Ставрогин — это бог для Других.
© Рене Жирар «Критика из подполья»
Рене Жирар «Я вижу Сатану, падающего, как молния»
+++Сатана больше не может изживать собственные расстройства при помощи жертвенного механизма. Он больше не может изгонять самого себя. Но из этого не следует, что люди будут немедленно освобождены от своего князя, который сегодня лишился силы.
В Евангелии от Луки Христос видит Сатану, /спадшего с неба, как молнию/. По всей очевидности он упал на землю и не будет просто лежать без движения. Иисус провозглашает не непосредственный конец Сатаны — по крайней мере, до поры до времени, — а конец его ложной трансцендентности, его власти устанавливать порядок.
© Рене Жирар «Я вижу Сатану, падающего, как молния»
Читать далее «Рене Жирар «Я вижу Сатану, падающего, как молния»»
Рене Жирар «Ложь романтизма и правда романа»
+++отнюдь не общество делает героя романа неприкасаемым— он сам осуждает себя на это. Отчего же романическая субъективность до такой степени себе ненавистна? Как говорит подпольный человек, /развитой и порядочный человек не может быть тщеславен без неограниченной требовательности к себе самому и не презирая себя в иные минуты до ненависти/. Но откуда же исходит это требование, удовлетворить которое субъективность не в силах? Оно не может исходить от нее самой, ведь если бы субъективность сама его выносила и породила, это требование бы не было неисполнимым. Необходимо, чтобы субъективность доверилась какому-то лживому обещанию, пришедшему извне.
Для Достоевского это лживое обещание относится по сути к метафизической автономии.
© Рене Жирар «Ложь романтизма и правда романа»
Коза отпущения
Как обнаружил Рене Жирар, с самого своего появления человеческая цивилизация имела в основании единственное событие: общество избирало отдельных представителей и растерзывало их всей толпой. Так из небытия появилась культура. То же самое повторялось при наступлении любого нового кризиса. Сжигать, побивать камнями, топить, буквально раздирать на части и просто изгонять. Таким образом жертва вбирала в себя насилие всего коллектива и погибала ради того, чтобы сообщество продолжало существовать. В бескризисное же время аналогичные ритуальные процедуры уже в видоизменённой форме проводились для укрепления сплочённости общества и оберегания его от враждебных сил снаружи. Но даже когда ритуал принимал форму совсем далёкую от коллективного жертвоприношения, он продолжал оставаться структурообразующим элементом культуры. И продолжает оставаться им вплоть до наших дней, разве что не столь явно. Но всегда остаётся возможность того, что жертвоприношение будет выявлено и деконструировано.
Всякий раз, когда сколь угодно большому или малому коллективу людей начинает угрожать распад, находятся те, кого можно обвинить во всех мыслимых преступлениях и устроить над ними расправу. Так в разных масштабах было с христианами, евреями, женщинами, национальными и сексуальными меньшинствами, неграми, мусульманами и многими другими. Жертва должна быть частью общества и быть отличной от тех, кто заявлен как титульные представители этого общества. Подойдут любые отклонения, будь то отличие тела или взглядов на жизнь. Хотя телесные отличия, конечно же, более очевидны и потому фундаментальны.
Таким образом в обществе, где власть и привилегии если не реально, то воображаемо принадлежат мужчинам, идеальными жертвами отпущения становятся женщины. Они такие же как мы, но с ними что-то не так. Женщины в коллективном воображаемом — это деформированные мужчины. Другими подходящими объектами из тех, что всегда под рукой и на которых легко переносится насилие, могут быть дети и старики. И дело не в том, что они слабее, потому что любая сила ничто перед лицом толпы, а в том, что принцип выбора козла отпущения универсален вне зависимости от численности группы. Домашнее насилие является лишь проявлением универсальной структуры общества. Выбор женщины в качестве жертвы «удачен» благодаря тем аномалиям, которые отличают её от мужчины.
Женщина, как известно, склонна «кровоточить, но не умирать», что настораживает. Менструальная кровь издревле считалась сакральным объектом: она дарует благословение и оскверняет прикоснувшегося. Поскольку кровь обычно проливается во время войн и бедствий, то она отягощена связью с насилием. И если кровь опасна и священна как таковая, то что говорить о крови, которая течёт сама по себе, подчиняясь каким-то мистическим законам. Одно это делает женщину, даже если бы она выглядела в точности как мужчина, вместилищем скверны, которую можно временно очистить, но нельзя изничтожить.
Вышесказанное, а также эмоциональные перепады, связанные с менструацией, вынашиванием детей и просто гормональной спецификой, выставляют женщин в глазах мужской культуры в качестве чего-то странного. Существ, которые подчиняются иным, нечеловеческим законам существования. Которые вроде бы являются людьми, но в них слишком много чудовищного, хтонического, слишком много первозданного хаоса и связанного с ним разгула насилия, из которого вынырнула наша культура и куда она всегда может вернуться. Женщина священна и опасна. Её необходимо сдерживать и обхаживать, чтобы зараза, вытекающая из неё вместе с порченой кровью, не распространилась по всему племени. Конечно, не всегда виновность жертвы формулируется именно так, но другие причины находятся без труда. Жертва обвиняется в том, что изначально преисполнена зла, имеет психические дефекты, коварна, чрезмерна в своих желаниях, аморальна или впишите вашу версию. Главное, что она всегда потенциально опасна, а её наказание всегда уместно и заслуженно.
Многие века жертвенный механизм реализовывался безоглядно и считался само собой разумеющимся: «Если что-то идёт не так, то кто-то в этом виновен, и этот кто-то всегда Другой». Выбор Другого — вопрос времени, и в этом смысле Лакан очень точно назвал женщину «Другим» для мужчины. Но с наступлением нашей эры случилось крайне важное для нас событие, пусть и очень растянутое по времени реализации. Культурный механизм жертвы отпущения был вскрыт и явлен на всеобщее обозрение, и никто не был этому рад. Жертва отпущения была официально признана невиновной. Теперь мы способны, пусть и не всегда сразу, распознать очередной случай несправедливого гонения и понять, что любое гонение является несправедливым.
Индивидуальная душа работает преимущественно по тем же законам, что и сообщество из пары, сотни или тысячи человек. В основе всего человеческого всегда находится культура, а в основе культуры всегда скрыто коллективное жертвоприношение. И некоторые люди заведомо соответствуют признакам потенциальной жертвы отпущения, а также переживают себя соответствующим образом. Это не значит, что они всегда оказываются жертвами. Но они часто готовы ими оказаться, будучи заведомо уверенными в собственной виновности. И есть другие люди, которые продолжают выстраивать свою жизнь по стародавнему образцу. Они всегда готовы найти того, кто на самом деле виноват в постигших их невзгодах. Те и другие, скорее всего, сами о себе этого не знают. Но встретившись, они начинают разыгрывать древний как мир сценарий охоты на ведьм.
Таким образом, насилие одного партнёра по отношению к другому, насилие родителей к детям или детей к родителям — древнегреческие трагедии, смысл которых остался прежним. Возникнувшее насилие должно быть локализовано в том, за кого никто не вступится, и исчезнуть вместе с ним. Муж бьёт жену под всеобщее одобрение, чтобы переполняющая его ненависть не разрушила его самого или не перекинулось на общество, запустив цепную реакцию взаимной вражды. Насилие из культуры нисходит всё ниже, локализуется в семье, а затем и в отдельном её представителе, который готов принять на себя весь груз обвинения, поскольку уже считает себя виновным. За вспышкой ненависти следует примирение сторон или покорность жертвы, и всё продолжает идти своим чередом до следующего кризиса.
Механизм отпущения может быть использован кем угодно, и тогда насилие лишь продолжит инфицировать окружение. С одной стороны мы обнаруживаем безумную, казалось бы, ситуацию, когда жертву изнасилования считают виновной в изнасиловании. И сама эта схема уже прекрасно иллюстрирует вышесказанное и подтверждает, что в обществе всё ещё цела жертвенная структура. Но с другой мы видим обвинения мужчин в изнасиловании, которые даже не требуют подтверждения. Ведь все уже ожидают, что мужчина — это потенциальный маньяк.
Может показаться, что из этой ситуации нет выхода. И деконструировать её действительно тяжело, ведь всё происходит так, как должно быть и было всегда. Возможно вмешательство внешних сил, которые насильственно прекращают взаимодействие жертвы и насильника. Но для жертвы эта история вполне может разыгрываться вновь и вновь.
Абсолютное решение заключается в лишь в одном понимании. Которое, однако, очень тяжело принять, ведь оно меняет всё. Жертва отпущения невиновна. В женщине нет скверны. Ребёнок не заслуживает наказания. Родители не отвечают за несчастья детей.
Никто не заслуживает насилия, разве что так не решил суд, принявший на себя функцию реализации жертвенного принципа. Никто не вправе причинять вред вам, и вы не вправе вредить никому. В насилии всегда виноват лишь насильник, но даже жертва не вправе ему мстить. И лучший способ не быть затронутым заразой взаимной вражды — убраться куда подальше от её распространителей.
О новой истории жертв
// «I live in knowledge of real truth
And all my gods are great!»
The doleful cant of a bigot
Blinded by fear and hate
You live in knowledge of real truth?
Oh the biggest lie I heard
How sick in your mind and soul
don’t need your «us or them»
As the only way this ever ends is «me»//
© The Cure «Us and Them»
О возмездии жертв, о жертвенном принципе в современности, его долголетии, инверсии и разрушении
Читать далее «О новой истории жертв»
Реквием по сакральному
//We must consecrate our yearnings
in the blood of our beliefs.
Just like every dirty secret,
should broken and revealed.
Comrades hear the calling, heaven is no more.
The pearly gates have fallen and will open nevermore.
Angels they are drunken on the flesh and blood of Сhrist.
Hear the sound of horsemen see the symbols in the sky//
© Ordo Rosarius Equilibrio «Four Pretty Little Horses and the Four Last Things on Earth»
О сакральном, моём возможном отношении к нему, так называемом Золотом Веке, краткой истории взаимодействия сакрального с человечеством, его роли в настоящем и о долге смертных в отношении сакрального
«Если же соль потеряет силу, то чем сделаешь ее соленою? Она уже ни к чему негодна, как разве выбросить ее вон на попрание людям»
Мф 5:13
Когда-то я был уверен, что упадок сакрального — это большая беда, и с этим нужно что-то срочно делать. Мне казалось необходимым возрождение сакрального, создание новых мифологий взамен тех, что стали дряхлыми и теперь разлагаются под влиянием постмодерна. Поддержку своим смутным догадкам я нашёл прежде всего в Карле Густаве Юнге и других авторах, сетовавших на то, что прежние символы потеряли свою волшебную силу и теперь не вызывают ни трепета, ни ужаса. Упадок мифологий, развеивание сакрального связывался учёными мужами с упадком смыслов, наступлением века депрессии и всесторонним наползанием хаоса на цивилизацию. И нельзя сказать, что они полностью ошибались. Значит, нам нужны новые символы и новые мистерии. Необходимы обновлённые и полные таинственных значений переходные обряды, потому что мальчики забыли, как становиться мужчинами, а девочки — матерями. Все позабывали свои места в совершенном космическом порядке, и мироздание раскололось на куски.
Такое отношение к проблеме сакрального свойственно старикам, грезящим о заливных лугах Элизиума из несуществующего прошлого и заливающим потоками желчи мир, который не понимают и презирают. А также оно присуще восторженным юным сердцам, переживающим бессмысленность существования в отсутствии великого Императива. Они не находят и малейших следов смысла вокруг себя и с надеждой направляют взгляд в далёкое и туманное прошлое, где взгляд ищущего найдёт всё, что пожелает. У вторых ещё есть надежда, а первым уже не помочь. Отчасти они правы: мифическое прошлое преисполнено сакральностью, будь то прошлое человека или людского рода. Но это не та сакральность, о которой они мечтают, а другой не существует.
Существовал ли Золотой Век в действительности или в фантазии, но он существовал. Хотя я бы поостерёгся называть его «золотым». До того, как появляется цивилизация или индивидуальный субъект, мир погружён в хаос. Это не изначальный хаос, где всё соединено и перемешано, и где ничего толком нет, а значит и говорить не о чём. Перед нами ограниченное пространство, расчерченное и в принципе структурированное. Это ещё не структура общества или психики человека в привычном понимании, но это нечто, что уже есть. И здесь продолжает править хаос. Золотой Век находится во власти Сатурна и хтонических титанов, пожирающих и насилующих всё, что им приглянется. Это мир изобилия, возможностей, вечной юности, летающих жирафов; сверкающий и сияющий мир бесконечного тотального насилия всего над всем. Здесь прекрасноуродливые твари сжираянасилуют и взаимопорождают друг друга на кисельных берегах плоти и в молочных реках крови. Это полная волшебства страна чудес, и вам бы в ней не понравилось. Сакральное здесь повсюду.
Казалось бы, откуда такие мрачные описания. Почему это не мог быть дивный мир, где лев не трогает ягнёнка и всё преисполнено полноты и радости? Полноты здесь как раз в избытке, что же до остального, то сакральное не разделяется на хорошее и плохое, на благое или дурное, на священное или проклятое. Сакральное заключается только в сверхъестественном ужасе и благоговении, во власти и произволе запредельно могущественных сил. К слову, любые разговоры о выходе за пределы добра и зла — всё та же ностальгическая тоска по сакральному. В свою очередь разговоры о разделении сакрального на то, что получше и то, что похуже, — признаки тщетных попыток спасти сакральное от угасания, изгоняя плохую и поддерживая хорошую его составляющую. Попыток тщетных, потому что в этом деле или вы берёте весь комплект, или остаётесь ни с чем.
Чудовищность и насильственность сакрального и являются причинами, по которым его со временем становилось всё меньше. Сакральное и есть прежде всего насилие: насилие друг над другом или над коллективными жертвами. Первым делом смертные отгородили от себя божественное в пределах священных мест, а также скурпулёзно ограничили список священных явлений. Ведь условно примитивные народы столетней давности вовсе не купаются в лучах божественного, но чураются контакта с ним и скорее изгонят заражённого скверной, чем позволят сакральной силе продолжать своё распространение среди них. Быть шаманом или жрецом — не удача богоизбранности, но труд по изоляции сакрального и устранению последствий его проникновения в мир. Сакральное вообще удивительно схоже с энергией ядерного распада, только пользы от него гораздо меньше.
Люди отгоняли богов, словно диких зверей, всё дальше от своих домов, загоняли на священные горы, безлюдные чащи и пустыни, а затем выставили за пределы своего мира. Сакральное, впрочем, отступало с неохотой, ведь ему нужны были человеческие жизни. Тогда последним оплотом его пребывания стала душа человека. Сатана пал подобно молнии в нутро каждого из нас, и он всё ещё где-то рядом.
Новое время стало своеобразным вторым Возрождением со всем этим романтизмом, тягой к мистике и, наконец, с психоаналитическими подходами, позволявшими найти в бессознательном субъекта всё что угодно, вплоть до потерянных ключей от машины. Возрождение возводило скульптуры давно никому не нужных божеств. В свою очередь конец 19 и начало 20 веков ознаменованы написанием километров текста о прекрасном величии священных рощ, экзотических мистерий, могущественных божеств и гармоничного космоса. Опять же, всё это было адресовано в никуда. Хотя теперь авторы начали подозревать, что что-то здесь не так, и изобрели, в частности, готический роман и прочие страшные истории, где мы сталкиваемся с тиранией и насилием в принципе сакрализованных персонажей. Замечательно завершили этот тренд Эдгар По и, само собой, Говард Лавкрафт. Последний исчерпывающе продемонстрировал, что такое на самом деле сакральное — абсолютный запредельный ужас, перед которым бессилен человек. Но к счастью, на деле не так уж и бессилен.
Очередная попытка реабилитации сакрального была предпринята всё тем же Юнгом и его сообщниками. Новых символов, впрочем, учёные мужи так и не не предложили, а занимались эксгумацией трупов языческих богов, для которых искали подобающее место в современном мире. В политике, экономике, рекламе и одному Зевсу ведомо где ещё. А если в коллективном воображении культуры места им не находилось, то оно всегда обнаруживалось в воображении индивидуальном: в сновидениях и фантазиях, в вымышленной универсальной логике развития субъекта, в безжалостно типированных людях. Для объединения этих приёмов сном разума было порождено чудовище коллективного бессознательного. Этот конструкт позволил по любому поводу заявить, что на самом-то деле боги никогда никуда не уходили, просто мы забыли о них на свою погибель, и они тайно правят судьбами человечества и каждого отдельного смертного. Однако коллективное бессознательное — это не более чем братская могила богов и героев, фантазм о фантазме.
Ответом на восходящий к Олимпу массовый плач стало великое «Нет» мировых войн, окончательно доказавших, что ничего святого здесь не осталось, мы остались одни и вся ответственность теперь является нашим бременем, которое мы не сможем перенести на благих или гневных персонажей с сомнительным происхождением. Наконец, мы стали как боги.
Однако, как мы видим, увлечённость сакральным продолжает захватывать разум субъектов подобно демонам. Ну, на самом деле это и есть демоны. Примечательно, что мы никогда не встретим религиозных фанатиков, которые с остервенением пытаются помочь своим ближним, лечить больных или помогать обездоленным. Нет, они производят разрушение. Словами или делами они несут насилие в оставленный богами мир, надеясь в пароксизме всеуничтожения открыть врата, через которые на них изольётся свет божественной благодати. И удивляться здесь нечему, потому что сакральное — это и есть насилие. И естественной попыткой вернуть его будет симуляция его присутствия, совершение религиозных жестов, которыми субъект изображает божественных персонажей в их оригинальной форме, то есть несёт смерть, страдание, порчу и, конечно же, гекатомбы жертвоприношений.
Что такое терроризм, как не конвульсии сакрального, требующего невинных жертв, чтобы возродить к жизни кровавых тиранов? И что такое религиозный фундаментализм, как не попытка своими воплями и волей вернуть в мир немного волшебства? Но это именно признаки агонии, лихорадочный бред умирающего. Две тысячи лет назад сакральному была нанесена смертельная инъекция и после того, как у него снизился иммунитет и его одолела слабость, яд начал поражать нервную систему, вызывая причудливые, хотя и опасные для окружающих судороги.
История человечества — это история о долгой и изнурительной борьбе со священным. Единственные сомнительные блага сакрального — это острое чувство экстатического переживания и трепета перед лицом невыразимого кошмара и возможность временно снять ненависть в сообществе, спроецировав её на ревнивое божество. То и другое так себе преимущества, тем более при учёте других сторон присутствия божественного в мироздании. Не существует безобидного сакрального, как и мирного язычества. Один шаг отделяет танцы вокруг священного дерева от заклания девственниц на каменных алтарях. Одно движение лежит между преклонением перед мумифицированным фрагментом чьего-то трупа и коллективным линчеванием человека с другими взглядами.
Как вам может быть уже известно, главный удар по сакральному нанесло христианство. Это не было результатом успешных военных действий или чего-то, что можно действительно считать ударом. Было достаточно продемонстрировать механизм его функционирования, хотя для этого одному еврею пришлось стать очередной его жертвой. С тех пор христианская мысль проникла всюду, хотя никто этого не замечает, и делает своё дело. Даже когда христианство обращалось в свою противоположность, демонстрируя все качества языческого культа (и порой продолжает это делать), послание Евангелий не прекращало своей работы. Даже если христианство падёт от слов Христа, то ничего не изменится. В некотором смысле атеизм куда ближе духу Евангелий, чем историческое христианство. В любом случае человечество уже знает правду, сам наш язык трансформирован посланием.
Другое дело, что для окончательного угасания сакрального может понадобиться больше или меньше времени. И скорость продвижения священного похода против священного зависит от каждого из нас. Человечеству уже не возродить священное, не вернуть богов в этот мир, но изгнать их из себя может любой: в акте окончательного экзорцизма заключить их в свиней и сбросить с обрыва в Гиннунгагап, откуда они и явились.
Апология Проклятия 