//И что ты смотришь на сучок в глазе брата твоего, а бревна в твоем глазе не чувствуешь?
Или как скажешь брату твоему: «дай, я выну сучок из глаза твоего», а вот, в твоем глазе бревно?
Лицемер! вынь прежде бревно из твоего глаза и тогда увидишь, как вынуть сучок из глаза брата твоего//
© Мф 7:3—5

Многие неприязненно относятся к депрессивным людям. Возможно даже все, более или менее. И как бы себе кто не объяснял — у этой неприязни нет никакой условно объективной причины. Ну плохо человеку, заявляет он об этом или нет, с чего здесь раздражаться, посочувствовать только можно. Однако депрессивные люди бесят своим нытьём и устойчивостью к воздействиям. Чтобы совладать с этой ненавистью, их обвиняют в многочисленных пороках, получении удовольствия от их состояния, мнительности и просто смертном грехе уныния. В этом состоянии нет ничего приятного, смею заверить. Перед нами явно жертва отпущения, но что делает депрессивность таковой?

Депрессивный человек подобен пустому сосуду, которого гнетёт его опустошённость. И он относительно активно предъявляет её миру в надежде наполнения. Тщетной надежде, но он об этом не знает. В действительности его нехватка бытия не уникальна, а универсальна. Всем смертным недостаёт бытия, все они вовлечены в бесконечный поиск чужого желания и чего-то священного. Разница лишь в том, что у условно не-депрессивных присутствует плотно пригнанная к ним крышечка самообмана и лжи, они верят в то, что их желания принадлежат им и весьма осмысленны, а сами они если и не исчерпывающе счастливы, то до этого осталось всего полшага, надо только хорошенько постараться. Не-депрессивные субъекты делают вид, что с ними всё в порядке, и сами склонны в это верить. Потому распознать собственную опустошённость они могут лишь в других. Но ложь сильна, а истина эта не несёт в себе ничего приятного. Единственной допустимой реакцией становится попытка наполнить депрессивного субъекта иллюзорным желанием, от которого он отмахивается. За этим следует просто ненависть и стремление устранить вопиющего грешника с глаз долой.

Это, однако, не значит, что депрессивный субъект обладает экстраординарным знанием о мироздании. Не следует славить благую Меланхолию, покуда депрессивный субъект точно так же, как и все, вовлечён в борьбу за иллюзорный приз и не понимает, что желанной полноты бытия не существует. Меланхолик даже более прочих заражён азартом этой игры, и куда как менее понимает её правила. Он очарован камнем преткновения и не собирается от него отходить ни на шаг. Впрочем, это непонимание повышает шанс, что он решится исследовать вопрос и что-то поймёт, но шанс этот есть у всех.

Мифология Меланхолии — это мифология нескончаемого жертвоприношения, где субъект приносит в жертву самого себя, чтобы таким образом сконцентрировать и направить жажду отмщения за причинённый ему вред. Потому что свободное распространение ненависти разрушит его, тогда как в жертву приносится всегда кто-то очень похожий, но другой, не-настоящий-я. Циклическое разрушение собственного фрагмента спасает целое от пароксизма уничтожения, а плохой мир лучше доброй ссоры.
Вред же, вызывающий ответную жажду мщения, был нанесён на заре истории, и никто из участников уже не помнит что же тогда случилось. Но на текущий момент агрессор — это элемент психоструктуры, обвиняемый в причинении вреда. Вероятнее всего им является Сверх-Я.
Покуда жертва должна не быть частью сообщества (частью Я), но быть особенной и соответствующей божественной жажде крови (причастной Иному миру), то именно фигура Иисуса — идеальная жертва, сочетающая свойства как обидчика, так и жертвы (причём какую бы из сторон противостояния мы ни считали кем). Обе стороны оказываются удовлетворены и могут вернуться к мирному сосуществованию