In this very moment I embrace all I have
Nothing to urge for and nothing to lose
I endure the insane, survive every pain
Bear every burden and feel no more shame for you
Again I walk faster, a goal on my mind
My heart is still raging, I shiver like mad
I focus again and stare into nowhere
Swallow the floods to see nothing is left for me
My vice, my skin
My flesh, my sin
You will be born from the ashes of our souls
© Diary of Dreams «The Luxury of Insanity»

«Джокер» впечатлил  меня и просто как фильм, но в нём происходит и что-то ещё, что не позволяет просто посмотреть его и оставить в покое. Поэтому попробую предположить, что по-моему происходит с Артуром Флеком на протяжении фильма, что отнюдь не очевидно. Во всяком случае меня не устраивает вариант, что фильм просто показывает становление главного соперника Бэтмена. 

Во-первых, это скучно. Во-вторых, этот фильм имеет отношение к Бэтмену постольку поскольку. Если мы перенесём место действия куда угодно ещё и назовём всех персонажей как угодно, то на содержании фильма это нисколько не отразится. Поэтому обойдусь без ссылок на то, как там было или не было в комиксах, и посмотрю на фильм сам по себе.  В-третьих, «становление злодея» по умолчанию значит здесь что-то вроде «давайте посмотрим как тихий псих из-за цепочки случайностей становится убийцей-психопатом, но без романтизации и стигматизации психопатологии». Однако психопатология здесь и романтизируется и стигматизируется, и это самое «становление» здесь обыграно уж больно интересно, чтобы принять его просто как данность. 

И да, конечно же здесь, о ужас, будут спойлеры. Когда-нибудь у меня дойдут руки написать об этом абсурдном страхе спойлеров, который приобретает пугающие масштабы. Но не сейчас.  Читать далее ««Джокер»: Болезнь и Становление « →

//Everyone is moving at the speed of light
Genies leave their bottles and start wishing
For centuries of famine, for cowardly broken promises
To infuriate a whole new generation

As if there was a reason
To stand up and make a change
A reason for the animal
To go and find the hole in the fence

The wailing wall ain’t high enough
We won’t find peace beneath its shade
And I feel so out of place with my «justice for all//
© Diorama «Justice for All»

О функционировании дара и о принципе справедливости как основном механизме общественного устройства, о принципе милосердия и благотворительности как альтернативе этого механизма, о вытесненном как объекте безвозмездной помощи, и о смысле взаимодействия как задаче человечества

Ни преступление, ни творчество, ни труд
Не могут быть оплачены: оплата
Труда бессмысленна: лишь подаянье
Есть мзда, достойная творца.
Как дерево — созревшие плоды
Роняйте на землю
И простирайте ветви
За милостыней света и дождя.
Дано и отдано?
Подарено и взято?
Все погашается возвратом?
Торгаши!
Вы выдумали благодарность, чтобы
Поймать в зародыше
И удушить добро?
Не отдавайте давшему.
Отдайте иному,
Чтоб тот отдал другим:
Тогда даянье, брошенное в море,
Взволнует души, ширясь, как волна

© М. Волошин «Путями Каина»

Я работаю в замечательной благотворительной организации «Спасибо!». «Благотворительность» включает в себя гораздо больше всего, чем сбор денег на лечение детей. Даже сбор одежды для нуждающихся в ней — это не слишком очевидный вид помощи, а уж реализация одежды с последующей передачей средств фондам и подавно.

И это не говоря о практиках обмена вещами, раздельного сбора, дарения еды и тому подобного. Множество видов социальной активности оказывается объединено общим принципом, и эта общность далеко не всегда очевидна. Поэтому данный текст посвящён выявлению универсального смысла безвозмездных действий и их связи с миром нехватки, отчуждения и дефективности. Отпавшим миром, который находится прямо за священным порогом конвенциональной реальности относительного благоденствия.

Первый аспект касается довольно понятного атрибута благотворительности: потраченные ресурсы и усилия уходят безвозвратно. Если вы делаете кому-то добро, а затем заставляете взамен работать на себя или отдавать вам движимое и недвижимое имущество — то это, очевидно, и называется как-то иначе. Но, казалось бы, простая идея безвозмездности, то есть дара, не так уж проста. И начать разговор об этом нам придётся издалека.

С начала существования человеческого общества основной формой взаимодействия его  участников был обмен. Натуральный, как известно, и само по себе это не новость. Вещи меняли на вещи, услуги меняли на вещи, возможно даже услуги меняли на услуги. Как социальный обмен, так и обмен благами предполагает эквивалентное соотношение того, что ты даёшь, и того, что ты получаешь. Идёт ли речь об обмене женщинами между племенами, обмене коровы на бобы или приобретении спального гарнитура в кредит по безналичному рассчёту. И даже с появлением посредника в виде денег ситуация радикально не изменилась, просто жизнь стала прогрессивно усложняться.

Итак, процедура любого обмена находится под пристальным надзором Эквивалентности. Любые отношения должны быть уравновешены и справедливы, и так было всегда. То же самое касается отношений человека с божеством, потому что даже боги не могут позволить себе нарушить это универсальное правило и навлечь гнев Судьбы. Даже в избыточной, казалось бы, церемонии одаривания одним племенем другого ожидается, что соседнее племя в должное время завалит нас точно такой же горой еды и выделанных шкур. То же касается дня рождения старого друга или случайного знакомого: предполагается, что объект одаривания преподнесёт не менее ценный презент. Даже если ценность подарка измеряется не в конвертируемой валюте и исключительно субъективна — она должна быть зеркальной.

И случится великое несчастье, если в ответном даре будет недоставать горстки ямса или чужой подарок окажется не столь ценен, как ваш. В этом кроется природа «обиды» как таковой, и сгладить ситуацию будет всё сложнее и сложнее по мере её усугубления. Но и наоборот, если ценность ответного дара превзойдёт ваш, то это обязывает к дарению всё большего числа всё более ценных вещей. Эта прогрессия ценности даров может нарастать постепенно и сохраняться достаточно долго, истощая соперников-даритетелей. Пока однажды накопившаяся критическая масса негодования не приведёт к вспышке открытой вражды или полному разрыву отношений. Обе стороны тем временем будут чувствовать гнёт обязательства и вины за то, что не заслужили такого отношения. Такого хорошего или такого плохого — не имеет значения.

Отсутствие эквивалентности в принципе, независимо от того, на чьей стороне перевес — это посягательство на сакральные устои, призыв к борьбе за превосходство и эскалации взаимного насилия. Воровство, как и преднамеренный обман для получения выгоды, — это священные преступления против мироустройства, тогда как удачливость в области приобретения — отмеченность божественным вниманием и неизменный повод для зависти. Даже обманывающие и крадущие у других божества — это парии в пантеоне, приближающие космическую катастрофу одним своим существованием и виновные в несовершенстве мира.

Можно искать в этом врождённое представление о справедливости или находить замысловатые психическо-экономически-социальные причины. Но всё дело в той точке равновесия, этом пустом знаке, который находится между чаш весов взаимных даров. Точка, где дары взаимоуничтожаются без остатка, получает сакральное значение черты, которую нельзя пересекать, но необходимо во что бы то ни стало достичь. Потому что она гарантирует безопасность и постоянство, в то время как по ту сторону лежит клокочущая бездна насилия.

Через эту точку проходит ось, вокруг которой выстраиваются и вращаются сферы социальной структуры. Манипуляции же с этим axis mundi  грозят ввергнуть общество в хаос и утопить в кровавых реках взаимной вражды. Как отсутствие меры, так и тщетное стремление к идеальному равновесию вызывают раскол, проходящий через весь мир. То и другое множит трупы в запале кровавой вражды, где каждая новая смерть на  одной стороне ведёт к смерти на другой. Но одна из полных крови чаш весов всегда перевешивает. Потому что идеальное равновесие недостижимо. Либо соперники уничтожат друг друга, либо найдут способ разорвать цепь мести (конечно же, через принесение жертвы). В пламени жертвоприношения содержимое весов сгорает, но они неизменно начинают наполняться снова взаимными обидами и уступками.

Система взаимного одаривания — это та же система, что и закон кровной мести. Обе этих системы подчиняются одному, не вызывающему доверия, но относительно эффективному исходному принципу их устройства. В ходе истории власть смогла частично узурпировать эти функции, создав, соответственно, экономическую и юридическую системы для отслеживания и регулирования обмена. Тем самым у субъектов была, во всяком случае частично, отнята возможность совершать нечестные сделки и творить самосуд.  Это было замечательным нововведением и остаётся им до сих пор.

Но по сути это всё тот же механизм, усовершенствованный простой и старой формулой «око за око». Её не стоит недооценивать, потому что именно этот ветхозаветный принцип удерживает космос общества от распада в пламени циркулирующей ненависти. К счастью, сейчас этот ветхозаветный закон уже не используется в такой примитивной и брутальной форме. Но в сердцевине современных, куда более сложных и замысловатых законов лежит всё тот же принцип справедливого и соразмерного воздаяния. Будь то награда за труд, наказание за проступок или стоимость вещи. Этот посредник всех отношений в обществе, Закон, отнимает у смертных право на месть и определяет, где находится священная точка равновесия. Это защитный костюм, сковывающий движения, но позволяющий действовать в мире среди других людей. А также это экран, фокусирующий восприятие и отсеивающий опасные помехи беспорядка.

По большей части смертные уверены, что мир должен быть полон соответствий. Когда их нет, то их необходимо ввести, перестраивая реальность или подстраиваясь самому. Когда эквивалентность исчезает или теряется за сложностью, то смертные начинают чувствовать смрадное дыхание наползающего хаоса. И тогда можно услышать отовсюду сетования на несправедливое устройство общества. Люди начинают призывать возвращение простого и понятного уравнивающего воздаяния, вроде общеизвестного отрубания рук ворам или справедливой экономики марксизма, где каждый получает вознаграждение, которое идеально соответствует затраченным усилиям. А то футболисты что-то многовато получают за беготню по полю. Но мы всё ещё здесь, а значит беспорядку никогда не удаётся одержать верх. И, следовательно, Закон эффективен, невзирая  на то, сколько трупов понадобилось, чтобы замостить все ямы на пути его торжества.

В каббале этот «Суровый Суд» фигурирует как самостоятельная сефира, которая является тем поистине божественным механизмом, который цементирует цивилизацию и позволяет нам жить, не опасаясь каждое мгновение за своё благополучие. Он ограничивает нас и создаёт впечатление предсказуемости будущего. Благодаря ему мы надеемся, что за всяким действием последует симметричный ответ. Зло наказывается, а добро вознаграждается. И мы всегда находим возможность подтвердить это в своих глазах. Когда же власть, внешняя или внутренняя, теряет престиж, то для общества и субъекта начинается кошмар. Каждый начинает самостоятельно бороться за иллюзорный престиж, позволяющий лишь ему быть мерой всего. Равно то же самое происходит в психических недрах субъекта: каждый его фрагмент, каждый демон вступает в борьбу за право действовать и мыслить.

При всей суровости и строгости Закон, основанный на справедливости и равном воздаянии, — это не просто не плохо, но необходимо. Плохо становится тогда, когда он перестаёт функционировать и начинают требоваться жертвы, чтобы прекратить эпидемию взаимной ненависти. Однако принцип справедливости неизменно требует жертвенных обновлений и имеет достаточно изъянов, чтобы возникла нужда в чём-то другом.

Главной же причиной плохости Закона является именно то, что он построен вокруг сакрализации несуществуюшего престижа и обеспечивается всё тем же жертвенным принципом. Люди продолжают молиться в ожидании получить награду высших сил, соответствующую их усердию и страданиям. К тому же суровая справедливость не исключает взаимную борьбу, но лишь направляет её. Принцип справедливости — это достаточно хорошо возведённая над бездной крепость, но не будет ли разумнее просто перебраться в место получше?

Радикально иной способ взаимодействия между людьми был сформулирован достаточно давно, но до его реализации в достаточном масштабе дело так и не дошло. И он тоже крайне прост: прощайте должникам. В «Отче наш» это звучит даже не как указание, но априорная посылка. Хотя у меня и нет уверенности, что так уж много христиан следуют этой идее. Не исключено, что массовая реализация прощения уничтожила бы всемирную экономику, но я и не призываю внедрять его немедленно и повсеместно. Ведь мало того, что начинать всегда следует с себя, так и собственно  цитата звучит как «прощайте должникам вашим», а не «мы вам ничего не отдадим». Дело за субъектом, а остальные уже как-нибудь сами разберутся.

Как только дающий отказывается от ожидания ответного жеста, а принимающий отказывается от необходимости компенсации, оба они выпадают из принципа справедливости. Потому что безвозмездное дарение, если, конечно, оно безвозмездно без всякой задней мысли — абсолютно несправедливо. Столь же несправедливым является прощение тех, кто совершил вред и вроде бы должен за это что-то претерпеть. То и другое лежит вне справедливости как таковой. Это логический скачок прочь от справедливости. В уже упомянутой каббале этому соответствует так называемый «Милосердный Cуд», который, однако, ещё только грядёт, так что пока можно особо не волноваться. И кто бы что не говорил о генах альтруизма, но у человека по умолчанию нет никакого внутреннего побуждения делать безвозвратное благо. У людей вообще всё не очень благополучно обстоит с внутренними побуждениями, и конкретно этого нет и следа. Так же как ничто в этом или в каком-то ином мире не может доказать правильности безвозмездного дара.

Поэтому идея об абсолютно милосердном обществе, где все просто делятся друг с другом благами, выглядит совершенно утопически. В достаточно больших масштабах и на данный момент это было бы безумием и скорее привело к пресловутому возвращению примитивного хаоса и расползанию сакральности по улицам и площадям. А с сакральностью мы, как известно, боремся. Но что невозможно для человека, то возможно для Бога. У нас всегда перед глазами есть красочный пример реализации механизма милосердия, он совершенно не подразумевает под собой насильственную смерть в тридцать с небольшим. Каждый способен хотя бы до какой-то степени воплощать этот принцип своей жизнью, хотя это и сопряжено с известными трудностями. Давать, не надеясь на возврат потраченного, и прощать тех, кто навредил нам или кому-то другому — это тяжёлое бремя. Возможно, никто на это в полной мере и не способен. Но это истина, в отличие от принципиально ложного механизма справедливости.  

Кто-то может увидеть здесь возможность взять, да и приписать таки милосердию сакральное значение. Зацепиться за возможность кармического воздаяния в этой или следующей жизни, за гарантию благоденствия после смерти или скорую награду от Господа, с лихвой превосходящую затраченные усилия и ресурсы. Вселенная же отвечает на наши действия, не так ли? Нет, не отвечает. Вселенной безразлично всё, включая безответные акты добра. Единственное, на что можно рассчитывать в ответ, это благодарность принимающего, одобрение окружающих или отсроченную выгоду. Но это не значит, что кто-то вправе требовать, и подобные мотивы уже аннулируют безвозмездность акта и превращают его в нечто иное.

Общественное отношение к любого рода благотворительности остаётся неоднозначным. И особенно сомнительным мне представляется общепринятый принцип максимальной анонимности дарителя, что заслуживает отдельного комментария. Потому что до тех пор, пока благотворительность остаётся скрытым процессом на задворках социального пространства, она там и остаётся — в порочном круге всеобщего отрицания. Единственной возможностью сделать благотворительность общеупотребимым жестом — это открыто заявлять о ней и себе в этом качестве без неуместного стеснения. Потому что главным, если не единственным, способом обучения человека является подражание. Вопреки распространённому мнению, заразителен не только дурной пример. Заразителен пример как таковой. И даже если кто-то, о ужас, станет таким образом кичиться своей филантропией или соревноваться за то, чтобы отдать больше — то в чём проблема? Хотя это может быть проблемой для очередной пары соперников, но в худшем случае это просто окажется ещё одним проявлением порочного механизма, который и без того повсюду. Зато кому-то, а может и многим, станет лучше, кому-то не станет хуже, и кто-то сможет выжить.

Так что вопрос не в том, нужно ли публично делать хорошие вещи, но в том, почему не требующая вознаграждения деятельность на благо других остаётся скрытой и заявлять о ней таки не принято? И во многом это происходит из-за специфики объектов, на которые направлено внимание благодетелей. Все помогающие действия связаны с тем, кому или чему эта помощь нужна — с ненужными вещами и ненужными людьми. Пока ты  достойный гражданин или приносишь пользу — ты включён в сообщество и как-то, но справляешься с жизнью. Здесь же речь о другом, о мусоре, пустошах, отбросах, больных, бездомных, брошенных, ненужных и преследуемых. Этот ряд можно продолжить, и все они объединены общей тематикой — всё это объекты, которые были отторгнуты цивилизацией и не вписываются в нормальный порядок вещей. Вместе с мертвецами и экскрементами они дополняют череду объектов, вытесняемых из социосферы в забвение сточных вод и мрачных закоулков. И именно на их изгнании и зиждется всеобщий порядок. Они проводят ту черту, что отделяет полный цветущей жизни и упитанных горожан полис от земель, где кишат варвара и чудовища.

Вытесненное эквивалентно анафеме — оно вне закона, к нему нельзя прикасаться, оно опасно и заразно. Возвращение вытесненного обратно в место, откуда оно было изгнано, сродни возвращению ожившего мертвеца: много разрушения, кошмара и кишок (внутренние органы, кстати, тоже часто фигурируют как вытесняемый объект — мало кто хочет постоянно о них помнить). И если уж вытесняемое невозможно закопать и упокоить, то остаётся только игнорировать. А проходя рядом с ним, опасаться, что зловонная скверна перекинется на добропорядочного гражданина. Соответственно, и все те, чья деятельность включает в себя контакт с вытесняемым, как и сама эта деятельность, становятся чем-то не вполне приемлемым, а их положение в обществе оказывается под вопросом.

Когда-то контактом с отверженным и сакральным занимались жрецы всех сортов. Затем эту роль, уже в расширенном виде, взяла на себя церковь. Ведь священнослужитель уже запятнан контактом с сакральным, способен от него защититься, а значит и скверна ему не страшна. Впрочем, жрецы ограничиваются помощью людям, живым и мёртвым, а иные отходы их пока интересуют мало. Они становятся заботой изгоев в негативном ключе: парий, могильщиков, золотарей и бродячих мусорщиков.

С распадом могущества церкви эти её функции взяли на себя государственные учреждения, а затем уже и частные. Область их интересов стремительно расширялась, и контроль охватывал всё большее число неаппетитных явлений. Однако отношение к вытесненному не изменилось: скверна не перестала быть скверной, а вытесненное осталось за стеной восприятия. Таким образом, небезразличные лица и благотворительность как таковая в общем смысле не могут уравновесить своей святостью связей с отбросами. Они оказываются осквернены, и вместе со сферой своих интересов выпадают из поля общественного восприятия. Чрезмерно заботливые субъекты становятся отверженными вместе с объектами их заботы, о которых если и можно говорить, то потупившись и с должной скромностью, чтобы не навлечь на себя божественный гнев или не инфицироваться всепроникающей порчей.

Любопытно при этом отметить, что не только контакт с отбросами инфицирует субъекта скверной. Но и уже заведомо осквернённый субъект, а точнее считающий себя таковым, тянется к отбросам. Потому что для подчинения этому Закону мироустройства и неумолимому Контролю, который отделяет благое от скверного, не так уж необходимо внешнее вмешательство. Субъект всегда способен сделать себя проклятым без божеств и окружения. Закон уже есть в каждом смертном, словно чужеродное существо, которое направляет наши действия и проводит священные границы. И он и есть мы сами.

Если вернуться к механизму взаимного обмена, то благотворительность является чистой растратой. В глазах постороннего наблюдателя ресурсы (порой в огромном количестве) собираются и исчезают в никуда. Всё равно что сжигаются на жертвенном костре или выбрасываются в океан. Процесс уничтожения соответствует празднично-ритуальным растратам сообщества, так оно должно снискать благословения божеств. И эти божества теперь будут оказывать дарителю тем большее внимание, чем больше благ было им пожертвовано. Точно так же поступает аскет, которому гарантированы немыслимые награды за его жертвенность. Таким образом, безвозмездное дарение порождает напряжение, которое вроде как должно разрядиться вознесением дарителя в небесной иерархии. Чего, как мы видим, не происходит, но у наблюдателей остаётся смутное подозрение, что что-то с этим дарителем должно быть не так и жертва должна как-то его преобразить. У не слишком суеверных людей это принимает форму банальной идеи, что все жертвуемые ресурсы обращаются непосредственно на пользу распоряжающейся ими инстанции, поскольку финансовое благополучие эквивалентно сиянию божественной благодати.

Ситуация, в которой дар оторван от какой-либо реальной или метафизической компенсации, выпадает из универсального порядка эквивалентного обмена благами. Этот факт сам по себе вызывает тревогу. И эта тревога усиливается опасением, что через открывшуюся прореху в защищённом Законом мироздании хлынет хаос: всё молоко скиснет, все телята родятся с двумя головами, брат пойдёт на брата, а огромный волк сожрёт Солнце. Поэтому любой безвозмездности следует, во-первых, избегать, и, во-вторых, тщательно контролировать и пытаться тем самым прикрыть образовавшуюся в космосе прореху.  

Попытки возвращения вытесненного сами по себе выглядят угрожающими. Если нечто было отвергнуто, то не случайно, и смертные не вправе посягать на это универсальное правило. Даже античные божества не позволяли себе вольности оживления мертвецов. И когда человек или группа людей посвящают себя поиску и возвращению отбросов в пределы очерченного круга, то это становится операцией сродни некромантии. На наших, полных ужаса, глазах происходит процесс сборки чудовища Франкенштейна из обломков, мусора и ненужных органов, с его последующим оживлением. Как известно, этот монстр не может нести в себе ничего, кроме разрушения, просвечивающего через его грубые швы. Поэтому честная публика всегда готова взяться за вилы при первых признаках нечестивого ритуала реконструкции, реанимации и реинтеграции нежити в культуру.   

Любой акт безвозмездной помощи хорош не только сам по себе. То есть не исключительно потому, что кому-то от этого лучше живётся. Хотя этот факт первичен, ведь если действие не уравновешено компенсацией и не заряжено конструктивным потенциалом, то оно действительно ведёт к регрессу в состояние изначального хаоса. Но здесь присутствует ещё как минимум два отчётливых смысла. И неважно, идёт ли речь о помощи бездомным, больным, нагим или о собирании мусора, ненужных вещей  или остатков еды, поскольку всё это проявления единого принципа.

Во-первых, тем самым утверждается новый порядок взаимодействия, в котором ни над кем не висит дамоклов меч необходимой расплаты. Согласно этому порядку, каждый дающий не рассчитывает на компенсацию. Но поскольку он не одинок в этом жесте, то и обретает блага тоже кто попало, включая его самого. Благо не задерживается и сливается с самим сообществом. Это напоминает социалистическую утопию, но не мне об этом судить. В любом случае так устанавливается радикально другой Закон функционирования общества, построенный на милосердии, а не справедливости. Здесь каждый может просить и каждый может давать, но никто не требует возмещения.  

Во-вторых, несмотря на эти не слишком очевидные, но критические сложности, взаимодействие с вытесненным необходимо. Так называемое «возвращение вытесненного» — это не просто возможность, способствующая какому-то загадочному развитию. Это самая суть жизни человека и человеческого общества. Как частный субъект благодаря возвращению вытесненного продвигается к своей сознательности и целостности, так и цивилизация совершенствуется благодаря работе с отколовшимися от неё кусками. Возвращённые фрагменты не просто встраиваются обратно, но изменяют систему в целом. Если же этой работы не происходит, то перед нами предстает весьма жалкое зрелище стагнации и самоуничтожения.

Фактически процесс реинтеграции отброшенных фрагментов, «переработка мусора» — это борьба с энтропией,  с распадом, который преследует всё. Поэтому как для микрокосма субъекта, так и для макрокосма общества жизненно важно удерживать при себе впечатление целостности и искать разбросанные повсюду осколки себя. Целостность, конечно, не станет от этого более достижимой, а всех кусков не собрать никогда. Но это единственная возможность развития и противостояния распаду, перспектива которого всегда где-то неподалёку. И нет никакого иного пути совершенствования и существования, кроме этого.

Распад системы, в которой присутствует человек, — это не то, что может однажды случиться, но то, что происходит постоянно. Потому что нет ничего более хрупкого, чем от начала и до конца искусственное существование смертных. Соответственно и негэнтропия должна быть безостановочным процессом, а не совершаться от случая к случаю, если мы всё ещё хотим быть кем-то и где-то, а не наблюдать за разваливающимся на куски и угасающим космосом (это впечатляющее зрелище, если не думать о том, что в это время происходит с наблюдателем).

И как ни с чем другим, человечество всё более успешно справляется со своей задачей, приумножая свою сложность и организованность, создавая свою историю и  конструируя само себя. Но человечество не делает ничего само по себе. Оно вообще ничего не делает. Потому что человечество — это симптом, кумулятивный результат всеобщей активности и бездействия. И всё, что происходит, является результатом действий каждого отдельного смертного.

Царство Справедливости — это Царство Творца, мир, в котором продолжает править Сатана и жертвенный принцип. Смертные уже проделали долгий путь в преодолении зла мира, и, возможно, у этого пути нет конечного места назначения. Но если мы хотим преодолеть свою слишком человеческую природу, которая зиждется на насилии, то единственный путь к сверхчеловеку и сверхчеловечеству — это отказ от Справедливости в пользу Милосердия, совершение немотивированных и не имеющих прямой обратной связи актов добра. И это единственный верный способ насолить неумелому Творцу и превзойти его, а отнюдь не разрушение мира или уход прочь от него.

//We must consecrate our yearnings
in the blood of our beliefs.
Just like every dirty secret,
should broken and revealed.

Comrades hear the calling, heaven is no more.
The pearly gates have fallen and will open nevermore.
Angels they are drunken on the flesh and blood of Сhrist.
Hear the sound of horsemen see the symbols in the sky//

© Ordo Rosarius Equilibrio «Four Pretty Little Horses and the Four Last Things on Earth»

О сакральном, моём возможном отношении к нему, так называемом Золотом Веке, краткой истории взаимодействия сакрального с человечеством, его роли в настоящем и о долге смертных в отношении сакрального

«Если же соль потеряет силу, то чем сделаешь ее соленою? Она уже ни к чему негодна, как разве выбросить ее вон на попрание людям»

Мф 5:13

Когда-то я был уверен, что упадок сакрального — это большая беда, и с этим нужно что-то срочно делать. Мне казалось необходимым возрождение сакрального, создание новых мифологий взамен тех, что стали дряхлыми и теперь разлагаются под влиянием постмодерна. Поддержку своим смутным догадкам я нашёл прежде всего в Карле Густаве Юнге и других авторах, сетовавших на то, что прежние символы потеряли свою волшебную силу и теперь не вызывают ни трепета, ни ужаса. Упадок мифологий, развеивание сакрального связывался учёными мужами с упадком смыслов, наступлением века депрессии и всесторонним наползанием хаоса на цивилизацию. И нельзя сказать, что они полностью ошибались. Значит, нам нужны новые символы и новые мистерии. Необходимы обновлённые и полные таинственных значений переходные обряды, потому что мальчики забыли, как становиться мужчинами, а девочки — матерями. Все позабывали свои места в совершенном космическом порядке, и мироздание раскололось на куски.

Такое отношение к проблеме сакрального свойственно старикам, грезящим о заливных лугах Элизиума из несуществующего прошлого и заливающим потоками желчи мир, который не понимают и презирают. А также оно присуще восторженным юным сердцам, переживающим бессмысленность существования в отсутствии великого Императива. Они не находят и малейших следов смысла вокруг себя и с надеждой направляют взгляд в далёкое и туманное прошлое, где взгляд ищущего найдёт всё, что пожелает. У вторых ещё есть надежда, а первым уже не помочь. Отчасти они правы: мифическое прошлое преисполнено сакральностью, будь то прошлое человека или людского рода. Но это не та сакральность, о которой они мечтают, а другой не существует.

Существовал ли Золотой Век в действительности или в фантазии, но он существовал. Хотя я бы поостерёгся называть его «золотым». До того, как появляется цивилизация или индивидуальный субъект, мир погружён в хаос. Это не изначальный хаос, где всё соединено и перемешано, и где ничего толком нет, а значит и говорить не о чём. Перед нами ограниченное пространство, расчерченное и в принципе структурированное. Это ещё не структура общества или психики человека в привычном понимании, но это нечто, что уже есть. И здесь продолжает править хаос. Золотой Век находится во власти Сатурна и хтонических титанов, пожирающих и насилующих всё, что им приглянется. Это мир изобилия, возможностей, вечной юности, летающих жирафов; сверкающий и сияющий мир бесконечного тотального насилия всего над всем. Здесь прекрасноуродливые твари сжираянасилуют и взаимопорождают друг друга на кисельных берегах плоти и в молочных реках крови. Это полная волшебства страна чудес, и вам бы в ней не понравилось. Сакральное здесь повсюду.

Казалось бы, откуда такие мрачные описания. Почему это не мог быть дивный мир, где лев не трогает ягнёнка и всё преисполнено полноты и радости? Полноты здесь как раз в избытке, что же до остального, то сакральное не разделяется на хорошее и плохое, на благое или дурное, на священное или проклятое. Сакральное заключается только в сверхъестественном ужасе и благоговении, во власти и произволе запредельно могущественных сил. К слову, любые разговоры о выходе за пределы добра и зла — всё та же ностальгическая тоска по сакральному. В свою очередь разговоры о разделении сакрального на то, что получше и то, что похуже, — признаки тщетных попыток спасти сакральное от угасания, изгоняя плохую и поддерживая хорошую его составляющую. Попыток тщетных, потому что в этом деле или вы берёте весь комплект, или остаётесь ни с чем.

Чудовищность и насильственность сакрального и являются причинами, по которым его со временем становилось всё меньше. Сакральное и есть прежде всего насилие: насилие друг над другом или над коллективными жертвами. Первым делом смертные отгородили от себя божественное в пределах священных мест, а также скурпулёзно ограничили список священных явлений. Ведь условно примитивные народы столетней давности вовсе не купаются в лучах божественного, но чураются контакта с ним и скорее изгонят заражённого скверной, чем позволят сакральной силе продолжать своё распространение среди них. Быть шаманом или жрецом — не удача богоизбранности, но труд по изоляции сакрального и устранению последствий его проникновения в мир. Сакральное вообще удивительно схоже с энергией ядерного распада, только пользы от него гораздо меньше.

Люди отгоняли богов, словно диких зверей, всё дальше от своих домов, загоняли на священные горы, безлюдные чащи и пустыни, а затем выставили за пределы своего мира. Сакральное, впрочем, отступало с неохотой, ведь ему нужны были человеческие жизни. Тогда последним оплотом его пребывания стала душа человека. Сатана пал подобно молнии в нутро каждого из нас, и он всё ещё где-то рядом.

Новое время стало своеобразным вторым Возрождением со всем этим романтизмом, тягой к мистике и, наконец, с психоаналитическими подходами, позволявшими найти в бессознательном субъекта всё что угодно, вплоть до потерянных ключей от машины. Возрождение возводило скульптуры давно никому не нужных божеств. В свою очередь конец 19 и начало 20 веков ознаменованы написанием километров текста о прекрасном величии священных рощ, экзотических мистерий, могущественных божеств и гармоничного космоса. Опять же, всё это было адресовано в никуда. Хотя теперь авторы начали подозревать, что что-то здесь не так, и изобрели, в частности, готический роман и прочие страшные истории, где мы сталкиваемся с тиранией и насилием в принципе сакрализованных персонажей. Замечательно завершили этот тренд Эдгар По и, само собой, Говард Лавкрафт. Последний исчерпывающе продемонстрировал, что такое на самом деле сакральное — абсолютный запредельный ужас, перед которым бессилен человек. Но к счастью, на деле не так уж и бессилен.

Очередная попытка реабилитации сакрального была предпринята всё тем же Юнгом и его сообщниками. Новых символов, впрочем, учёные мужи так и не не предложили, а занимались эксгумацией трупов языческих богов, для которых искали подобающее место в современном мире. В политике, экономике, рекламе и одному Зевсу ведомо где ещё. А если в коллективном воображении культуры места им не находилось, то оно всегда обнаруживалось в воображении индивидуальном: в сновидениях и фантазиях, в вымышленной универсальной логике развития субъекта, в безжалостно типированных людях. Для объединения этих приёмов сном разума было порождено чудовище коллективного бессознательного. Этот конструкт позволил по любому поводу заявить, что на самом-то деле боги никогда никуда не уходили, просто мы забыли о них на свою погибель, и они тайно правят судьбами человечества и каждого отдельного смертного. Однако коллективное бессознательное — это не более чем братская могила богов и героев, фантазм о фантазме.

Ответом на восходящий к Олимпу массовый плач стало великое «Нет» мировых войн, окончательно доказавших, что ничего святого здесь не осталось, мы остались одни и вся ответственность теперь является нашим бременем, которое мы не сможем перенести на благих или гневных персонажей с сомнительным происхождением. Наконец, мы стали как боги.

Однако, как мы видим, увлечённость сакральным продолжает захватывать разум субъектов подобно демонам. Ну, на самом деле это и есть демоны. Примечательно, что мы никогда не встретим религиозных фанатиков, которые с остервенением пытаются помочь своим ближним, лечить больных или помогать обездоленным. Нет, они производят разрушение. Словами или делами они несут насилие в оставленный богами мир, надеясь в пароксизме всеуничтожения открыть врата, через которые на них изольётся свет божественной благодати. И удивляться здесь нечему, потому что сакральное — это и есть насилие. И естественной попыткой вернуть его будет симуляция его присутствия, совершение религиозных жестов, которыми субъект изображает божественных персонажей в их оригинальной форме, то есть несёт смерть, страдание, порчу и, конечно же, гекатомбы жертвоприношений.

Что такое терроризм, как не конвульсии сакрального, требующего невинных жертв, чтобы возродить к жизни кровавых тиранов? И что такое религиозный фундаментализм, как не попытка своими воплями и волей вернуть в мир немного волшебства? Но это именно признаки агонии, лихорадочный бред умирающего. Две тысячи лет назад сакральному была нанесена смертельная инъекция и после того, как у него снизился иммунитет и его одолела слабость, яд начал поражать нервную систему, вызывая причудливые, хотя и опасные для окружающих судороги.

История человечества — это история о долгой и изнурительной борьбе со священным. Единственные сомнительные блага сакрального — это острое чувство экстатического переживания и трепета перед лицом невыразимого кошмара и возможность временно снять ненависть в сообществе, спроецировав её на ревнивое божество. То и другое так себе преимущества, тем более при учёте других сторон присутствия божественного в мироздании. Не существует безобидного сакрального, как и мирного язычества. Один шаг отделяет танцы вокруг священного дерева от заклания девственниц на каменных алтарях. Одно движение лежит между преклонением перед мумифицированным фрагментом чьего-то трупа и коллективным линчеванием человека с другими взглядами.

Как вам может быть уже известно, главный удар по сакральному нанесло христианство. Это не было результатом успешных военных действий или чего-то, что можно действительно считать ударом. Было достаточно продемонстрировать механизм его функционирования, хотя для этого одному еврею пришлось стать очередной его жертвой. С тех пор христианская мысль проникла всюду, хотя никто этого не замечает, и делает своё дело. Даже когда христианство обращалось в свою противоположность, демонстрируя все качества языческого культа (и порой продолжает это делать), послание Евангелий не прекращало своей работы. Даже если христианство падёт от слов Христа, то ничего не изменится. В некотором смысле атеизм куда ближе духу Евангелий, чем историческое христианство. В любом случае человечество уже знает правду, сам наш язык трансформирован посланием.

Другое дело, что для окончательного угасания сакрального может понадобиться больше или меньше времени. И скорость продвижения священного похода против священного зависит от каждого из нас. Человечеству уже не возродить священное, не вернуть богов в этот мир, но изгнать их из себя может любой: в акте окончательного экзорцизма заключить их в свиней и сбросить с обрыва в Гиннунгагап, откуда они и явились.