+++человек, восстающий против Бога, чтобы поклоняться самому себе, в итоге всегда приходит к тому, что поклоняется Другому, Ставрогину. Эта самая основная и в то же время глубокая интуиция довершает метафизическое преодоление подпольной психологии, начатое в «Преступлении и наказании». Раскольников — это, по существу, человек, не сумевший занять место бога, которого он убил, в то время как смысл его поражения все еще остается скрытым. Этот смысл выявляют «Бесы». Ставрогин, очевидным образом, не является ни богом в себе, ни даже для себя. Единодушное почитание бесов представляет собой почитание рабов и как таковое лишено всякой ценности. Ставрогин — это бог для Других.
© Рене Жирар «Критика из подполья»
Метка: Закон
о Законе и Принципе сего мира
Рене Жирар «Ложь романтизма и правда романа»
+++отнюдь не общество делает героя романа неприкасаемым— он сам осуждает себя на это. Отчего же романическая субъективность до такой степени себе ненавистна? Как говорит подпольный человек, /развитой и порядочный человек не может быть тщеславен без неограниченной требовательности к себе самому и не презирая себя в иные минуты до ненависти/. Но откуда же исходит это требование, удовлетворить которое субъективность не в силах? Оно не может исходить от нее самой, ведь если бы субъективность сама его выносила и породила, это требование бы не было неисполнимым. Необходимо, чтобы субъективность доверилась какому-то лживому обещанию, пришедшему извне.
Для Достоевского это лживое обещание относится по сути к метафизической автономии.
© Рене Жирар «Ложь романтизма и правда романа»
Джорджо Агамбен «Пилат и Иисус»
+++то, что не судил Иисус, совершенно явно, исходя не только из его положения обвиняемого, но и из его слов. Категорическое непринятие суда в любом его проявлении является важнейшей составляющей его учения.
Вечное не желает судить мир, но желает спасти его; суд и спасение несопоставимы, до скончания веков они по очереди исключают друг друга.
+++мир в своей бренности хочет не спасения, а правосудия. И хочет он его именно потому, что не просит о спасении. Существа, которых невозможно спасти, судят вечность: это и есть парадокс, который в конце, перед Пилатом, заставляет Иисуса замолчать. Вот крест, вот и вся история.
© Джорджо Агамбен «Пилат и Иисус»
Pros Romaious
На основе Послания Павла к Римлянам в современном русском перевод Нового Завета В.Н. Кузнецовой и восстановленной редакции А. Васильева
Римляне живут в местах италийских. Первыми их достигли лжеапостолы, приводя именем Господа нашего Иисуса Христа под закон и пророков. Апостол пишет им из Коринфа, призывая к истинной евангельской вере.
Pros Galatas
На основе Посланий Павла к Галатам в современном русском перевод Нового Завета В.Н. Кузнецовой и А. Васильева
Галаты это греки. Первоначально они приняли слово истины от апостола, но после его ухода их вводят в искушение лже-апостолы, чтобы привести под закон и обрезание. Апостол пишет им из Эфеса, призывая вернуться к истинной вере.
Апология Демиурга: Падший Закон
«As the stars appear
I know I’ll find you staring at the sky
Pointlessly reaching for some light
You hope to guide your sorry way
Your body bleeding
Your body burned
Your body scarred
Around the cinder of your heart
A God of love
A God of care
A God of hope
A God of words
A God as lost as you and blind
To fill your hollow soul again
You seek a God who stands above you
Wrapping healing arms around you
You’ll find another God of pain
A God of suffering and tears
Give yourself unto your God
Sacrifice yourself again
Burn your thoughts erase your will
To Gods of suffering and tears
Tie hallowed bonds around your hands
Kneel before this seat of shame
To Gods as lost
Gods as blind
Gods of suffering and pain»
© VNV Nation — Saviour
О происхождении Проклятия, о сущности Закона и его функционировании и нисхождении, о пограничном состоянии проклятого и его существовании в этом состоянии, о Душе проклятого и её статусе, и о перспективах проклятого в его взаимодействии с Падшим Законом.
Коза отпущения
Как обнаружил Рене Жирар, с самого своего появления человеческая цивилизация имела в основании единственное событие: общество избирало отдельных представителей и растерзывало их всей толпой. Так из небытия появилась культура. То же самое повторялось при наступлении любого нового кризиса. Сжигать, побивать камнями, топить, буквально раздирать на части и просто изгонять. Таким образом жертва вбирала в себя насилие всего коллектива и погибала ради того, чтобы сообщество продолжало существовать. В бескризисное же время аналогичные ритуальные процедуры уже в видоизменённой форме проводились для укрепления сплочённости общества и оберегания его от враждебных сил снаружи. Но даже когда ритуал принимал форму совсем далёкую от коллективного жертвоприношения, он продолжал оставаться структурообразующим элементом культуры. И продолжает оставаться им вплоть до наших дней, разве что не столь явно. Но всегда остаётся возможность того, что жертвоприношение будет выявлено и деконструировано.
Всякий раз, когда сколь угодно большому или малому коллективу людей начинает угрожать распад, находятся те, кого можно обвинить во всех мыслимых преступлениях и устроить над ними расправу. Так в разных масштабах было с христианами, евреями, женщинами, национальными и сексуальными меньшинствами, неграми, мусульманами и многими другими. Жертва должна быть частью общества и быть отличной от тех, кто заявлен как титульные представители этого общества. Подойдут любые отклонения, будь то отличие тела или взглядов на жизнь. Хотя телесные отличия, конечно же, более очевидны и потому фундаментальны.
Таким образом в обществе, где власть и привилегии если не реально, то воображаемо принадлежат мужчинам, идеальными жертвами отпущения становятся женщины. Они такие же как мы, но с ними что-то не так. Женщины в коллективном воображаемом — это деформированные мужчины. Другими подходящими объектами из тех, что всегда под рукой и на которых легко переносится насилие, могут быть дети и старики. И дело не в том, что они слабее, потому что любая сила ничто перед лицом толпы, а в том, что принцип выбора козла отпущения универсален вне зависимости от численности группы. Домашнее насилие является лишь проявлением универсальной структуры общества. Выбор женщины в качестве жертвы «удачен» благодаря тем аномалиям, которые отличают её от мужчины.
Женщина, как известно, склонна «кровоточить, но не умирать», что настораживает. Менструальная кровь издревле считалась сакральным объектом: она дарует благословение и оскверняет прикоснувшегося. Поскольку кровь обычно проливается во время войн и бедствий, то она отягощена связью с насилием. И если кровь опасна и священна как таковая, то что говорить о крови, которая течёт сама по себе, подчиняясь каким-то мистическим законам. Одно это делает женщину, даже если бы она выглядела в точности как мужчина, вместилищем скверны, которую можно временно очистить, но нельзя изничтожить.
Вышесказанное, а также эмоциональные перепады, связанные с менструацией, вынашиванием детей и просто гормональной спецификой, выставляют женщин в глазах мужской культуры в качестве чего-то странного. Существ, которые подчиняются иным, нечеловеческим законам существования. Которые вроде бы являются людьми, но в них слишком много чудовищного, хтонического, слишком много первозданного хаоса и связанного с ним разгула насилия, из которого вынырнула наша культура и куда она всегда может вернуться. Женщина священна и опасна. Её необходимо сдерживать и обхаживать, чтобы зараза, вытекающая из неё вместе с порченой кровью, не распространилась по всему племени. Конечно, не всегда виновность жертвы формулируется именно так, но другие причины находятся без труда. Жертва обвиняется в том, что изначально преисполнена зла, имеет психические дефекты, коварна, чрезмерна в своих желаниях, аморальна или впишите вашу версию. Главное, что она всегда потенциально опасна, а её наказание всегда уместно и заслуженно.
Многие века жертвенный механизм реализовывался безоглядно и считался само собой разумеющимся: «Если что-то идёт не так, то кто-то в этом виновен, и этот кто-то всегда Другой». Выбор Другого — вопрос времени, и в этом смысле Лакан очень точно назвал женщину «Другим» для мужчины. Но с наступлением нашей эры случилось крайне важное для нас событие, пусть и очень растянутое по времени реализации. Культурный механизм жертвы отпущения был вскрыт и явлен на всеобщее обозрение, и никто не был этому рад. Жертва отпущения была официально признана невиновной. Теперь мы способны, пусть и не всегда сразу, распознать очередной случай несправедливого гонения и понять, что любое гонение является несправедливым.
Индивидуальная душа работает преимущественно по тем же законам, что и сообщество из пары, сотни или тысячи человек. В основе всего человеческого всегда находится культура, а в основе культуры всегда скрыто коллективное жертвоприношение. И некоторые люди заведомо соответствуют признакам потенциальной жертвы отпущения, а также переживают себя соответствующим образом. Это не значит, что они всегда оказываются жертвами. Но они часто готовы ими оказаться, будучи заведомо уверенными в собственной виновности. И есть другие люди, которые продолжают выстраивать свою жизнь по стародавнему образцу. Они всегда готовы найти того, кто на самом деле виноват в постигших их невзгодах. Те и другие, скорее всего, сами о себе этого не знают. Но встретившись, они начинают разыгрывать древний как мир сценарий охоты на ведьм.
Таким образом, насилие одного партнёра по отношению к другому, насилие родителей к детям или детей к родителям — древнегреческие трагедии, смысл которых остался прежним. Возникнувшее насилие должно быть локализовано в том, за кого никто не вступится, и исчезнуть вместе с ним. Муж бьёт жену под всеобщее одобрение, чтобы переполняющая его ненависть не разрушила его самого или не перекинулось на общество, запустив цепную реакцию взаимной вражды. Насилие из культуры нисходит всё ниже, локализуется в семье, а затем и в отдельном её представителе, который готов принять на себя весь груз обвинения, поскольку уже считает себя виновным. За вспышкой ненависти следует примирение сторон или покорность жертвы, и всё продолжает идти своим чередом до следующего кризиса.
Механизм отпущения может быть использован кем угодно, и тогда насилие лишь продолжит инфицировать окружение. С одной стороны мы обнаруживаем безумную, казалось бы, ситуацию, когда жертву изнасилования считают виновной в изнасиловании. И сама эта схема уже прекрасно иллюстрирует вышесказанное и подтверждает, что в обществе всё ещё цела жертвенная структура. Но с другой мы видим обвинения мужчин в изнасиловании, которые даже не требуют подтверждения. Ведь все уже ожидают, что мужчина — это потенциальный маньяк.
Может показаться, что из этой ситуации нет выхода. И деконструировать её действительно тяжело, ведь всё происходит так, как должно быть и было всегда. Возможно вмешательство внешних сил, которые насильственно прекращают взаимодействие жертвы и насильника. Но для жертвы эта история вполне может разыгрываться вновь и вновь.
Абсолютное решение заключается в лишь в одном понимании. Которое, однако, очень тяжело принять, ведь оно меняет всё. Жертва отпущения невиновна. В женщине нет скверны. Ребёнок не заслуживает наказания. Родители не отвечают за несчастья детей.
Никто не заслуживает насилия, разве что так не решил суд, принявший на себя функцию реализации жертвенного принципа. Никто не вправе причинять вред вам, и вы не вправе вредить никому. В насилии всегда виноват лишь насильник, но даже жертва не вправе ему мстить. И лучший способ не быть затронутым заразой взаимной вражды — убраться куда подальше от её распространителей.
О благотворительности
//Everyone is moving at the speed of light
Genies leave their bottles and start wishing
For centuries of famine, for cowardly broken promises
To infuriate a whole new generation
As if there was a reason
To stand up and make a change
A reason for the animal
To go and find the hole in the fence
The wailing wall ain’t high enough
We won’t find peace beneath its shade
And I feel so out of place with my «justice for all//
© Diorama «Justice for All»
О функционировании дара и о принципе справедливости как основном механизме общественного устройства, о принципе милосердия и благотворительности как альтернативе этого механизма, о вытесненном как объекте безвозмездной помощи, и о смысле взаимодействия как задаче человечества
Ни преступление, ни творчество, ни труд
Не могут быть оплачены: оплата
Труда бессмысленна: лишь подаянье
Есть мзда, достойная творца.
Как дерево — созревшие плоды
Роняйте на землю
И простирайте ветви
За милостыней света и дождя.
Дано и отдано?
Подарено и взято?
Все погашается возвратом?
Торгаши!
Вы выдумали благодарность, чтобы
Поймать в зародыше
И удушить добро?
Не отдавайте давшему.
Отдайте иному,
Чтоб тот отдал другим:
Тогда даянье, брошенное в море,
Взволнует души, ширясь, как волна© М. Волошин «Путями Каина»
Я работаю в замечательной благотворительной организации «Спасибо!». «Благотворительность» включает в себя гораздо больше всего, чем сбор денег на лечение детей. Даже сбор одежды для нуждающихся в ней — это не слишком очевидный вид помощи, а уж реализация одежды с последующей передачей средств фондам и подавно.
И это не говоря о практиках обмена вещами, раздельного сбора, дарения еды и тому подобного. Множество видов социальной активности оказывается объединено общим принципом, и эта общность далеко не всегда очевидна. Поэтому данный текст посвящён выявлению универсального смысла безвозмездных действий и их связи с миром нехватки, отчуждения и дефективности. Отпавшим миром, который находится прямо за священным порогом конвенциональной реальности относительного благоденствия.
Первый аспект касается довольно понятного атрибута благотворительности: потраченные ресурсы и усилия уходят безвозвратно. Если вы делаете кому-то добро, а затем заставляете взамен работать на себя или отдавать вам движимое и недвижимое имущество — то это, очевидно, и называется как-то иначе. Но, казалось бы, простая идея безвозмездности, то есть дара, не так уж проста. И начать разговор об этом нам придётся издалека.
С начала существования человеческого общества основной формой взаимодействия его участников был обмен. Натуральный, как известно, и само по себе это не новость. Вещи меняли на вещи, услуги меняли на вещи, возможно даже услуги меняли на услуги. Как социальный обмен, так и обмен благами предполагает эквивалентное соотношение того, что ты даёшь, и того, что ты получаешь. Идёт ли речь об обмене женщинами между племенами, обмене коровы на бобы или приобретении спального гарнитура в кредит по безналичному рассчёту. И даже с появлением посредника в виде денег ситуация радикально не изменилась, просто жизнь стала прогрессивно усложняться.
Итак, процедура любого обмена находится под пристальным надзором Эквивалентности. Любые отношения должны быть уравновешены и справедливы, и так было всегда. То же самое касается отношений человека с божеством, потому что даже боги не могут позволить себе нарушить это универсальное правило и навлечь гнев Судьбы. Даже в избыточной, казалось бы, церемонии одаривания одним племенем другого ожидается, что соседнее племя в должное время завалит нас точно такой же горой еды и выделанных шкур. То же касается дня рождения старого друга или случайного знакомого: предполагается, что объект одаривания преподнесёт не менее ценный презент. Даже если ценность подарка измеряется не в конвертируемой валюте и исключительно субъективна — она должна быть зеркальной.
И случится великое несчастье, если в ответном даре будет недоставать горстки ямса или чужой подарок окажется не столь ценен, как ваш. В этом кроется природа «обиды» как таковой, и сгладить ситуацию будет всё сложнее и сложнее по мере её усугубления. Но и наоборот, если ценность ответного дара превзойдёт ваш, то это обязывает к дарению всё большего числа всё более ценных вещей. Эта прогрессия ценности даров может нарастать постепенно и сохраняться достаточно долго, истощая соперников-даритетелей. Пока однажды накопившаяся критическая масса негодования не приведёт к вспышке открытой вражды или полному разрыву отношений. Обе стороны тем временем будут чувствовать гнёт обязательства и вины за то, что не заслужили такого отношения. Такого хорошего или такого плохого — не имеет значения.
Отсутствие эквивалентности в принципе, независимо от того, на чьей стороне перевес — это посягательство на сакральные устои, призыв к борьбе за превосходство и эскалации взаимного насилия. Воровство, как и преднамеренный обман для получения выгоды, — это священные преступления против мироустройства, тогда как удачливость в области приобретения — отмеченность божественным вниманием и неизменный повод для зависти. Даже обманывающие и крадущие у других божества — это парии в пантеоне, приближающие космическую катастрофу одним своим существованием и виновные в несовершенстве мира.
Можно искать в этом врождённое представление о справедливости или находить замысловатые психическо-экономически-социальные причины. Но всё дело в той точке равновесия, этом пустом знаке, который находится между чаш весов взаимных даров. Точка, где дары взаимоуничтожаются без остатка, получает сакральное значение черты, которую нельзя пересекать, но необходимо во что бы то ни стало достичь. Потому что она гарантирует безопасность и постоянство, в то время как по ту сторону лежит клокочущая бездна насилия.
Через эту точку проходит ось, вокруг которой выстраиваются и вращаются сферы социальной структуры. Манипуляции же с этим axis mundi грозят ввергнуть общество в хаос и утопить в кровавых реках взаимной вражды. Как отсутствие меры, так и тщетное стремление к идеальному равновесию вызывают раскол, проходящий через весь мир. То и другое множит трупы в запале кровавой вражды, где каждая новая смерть на одной стороне ведёт к смерти на другой. Но одна из полных крови чаш весов всегда перевешивает. Потому что идеальное равновесие недостижимо. Либо соперники уничтожат друг друга, либо найдут способ разорвать цепь мести (конечно же, через принесение жертвы). В пламени жертвоприношения содержимое весов сгорает, но они неизменно начинают наполняться снова взаимными обидами и уступками.
Система взаимного одаривания — это та же система, что и закон кровной мести. Обе этих системы подчиняются одному, не вызывающему доверия, но относительно эффективному исходному принципу их устройства. В ходе истории власть смогла частично узурпировать эти функции, создав, соответственно, экономическую и юридическую системы для отслеживания и регулирования обмена. Тем самым у субъектов была, во всяком случае частично, отнята возможность совершать нечестные сделки и творить самосуд. Это было замечательным нововведением и остаётся им до сих пор.
Но по сути это всё тот же механизм, усовершенствованный простой и старой формулой «око за око». Её не стоит недооценивать, потому что именно этот ветхозаветный принцип удерживает космос общества от распада в пламени циркулирующей ненависти. К счастью, сейчас этот ветхозаветный закон уже не используется в такой примитивной и брутальной форме. Но в сердцевине современных, куда более сложных и замысловатых законов лежит всё тот же принцип справедливого и соразмерного воздаяния. Будь то награда за труд, наказание за проступок или стоимость вещи. Этот посредник всех отношений в обществе, Закон, отнимает у смертных право на месть и определяет, где находится священная точка равновесия. Это защитный костюм, сковывающий движения, но позволяющий действовать в мире среди других людей. А также это экран, фокусирующий восприятие и отсеивающий опасные помехи беспорядка.
По большей части смертные уверены, что мир должен быть полон соответствий. Когда их нет, то их необходимо ввести, перестраивая реальность или подстраиваясь самому. Когда эквивалентность исчезает или теряется за сложностью, то смертные начинают чувствовать смрадное дыхание наползающего хаоса. И тогда можно услышать отовсюду сетования на несправедливое устройство общества. Люди начинают призывать возвращение простого и понятного уравнивающего воздаяния, вроде общеизвестного отрубания рук ворам или справедливой экономики марксизма, где каждый получает вознаграждение, которое идеально соответствует затраченным усилиям. А то футболисты что-то многовато получают за беготню по полю. Но мы всё ещё здесь, а значит беспорядку никогда не удаётся одержать верх. И, следовательно, Закон эффективен, невзирая на то, сколько трупов понадобилось, чтобы замостить все ямы на пути его торжества.
В каббале этот «Суровый Суд» фигурирует как самостоятельная сефира, которая является тем поистине божественным механизмом, который цементирует цивилизацию и позволяет нам жить, не опасаясь каждое мгновение за своё благополучие. Он ограничивает нас и создаёт впечатление предсказуемости будущего. Благодаря ему мы надеемся, что за всяким действием последует симметричный ответ. Зло наказывается, а добро вознаграждается. И мы всегда находим возможность подтвердить это в своих глазах. Когда же власть, внешняя или внутренняя, теряет престиж, то для общества и субъекта начинается кошмар. Каждый начинает самостоятельно бороться за иллюзорный престиж, позволяющий лишь ему быть мерой всего. Равно то же самое происходит в психических недрах субъекта: каждый его фрагмент, каждый демон вступает в борьбу за право действовать и мыслить.
При всей суровости и строгости Закон, основанный на справедливости и равном воздаянии, — это не просто не плохо, но необходимо. Плохо становится тогда, когда он перестаёт функционировать и начинают требоваться жертвы, чтобы прекратить эпидемию взаимной ненависти. Однако принцип справедливости неизменно требует жертвенных обновлений и имеет достаточно изъянов, чтобы возникла нужда в чём-то другом.
Главной же причиной плохости Закона является именно то, что он построен вокруг сакрализации несуществуюшего престижа и обеспечивается всё тем же жертвенным принципом. Люди продолжают молиться в ожидании получить награду высших сил, соответствующую их усердию и страданиям. К тому же суровая справедливость не исключает взаимную борьбу, но лишь направляет её. Принцип справедливости — это достаточно хорошо возведённая над бездной крепость, но не будет ли разумнее просто перебраться в место получше?
Радикально иной способ взаимодействия между людьми был сформулирован достаточно давно, но до его реализации в достаточном масштабе дело так и не дошло. И он тоже крайне прост: прощайте должникам. В «Отче наш» это звучит даже не как указание, но априорная посылка. Хотя у меня и нет уверенности, что так уж много христиан следуют этой идее. Не исключено, что массовая реализация прощения уничтожила бы всемирную экономику, но я и не призываю внедрять его немедленно и повсеместно. Ведь мало того, что начинать всегда следует с себя, так и собственно цитата звучит как «прощайте должникам вашим», а не «мы вам ничего не отдадим». Дело за субъектом, а остальные уже как-нибудь сами разберутся.
Как только дающий отказывается от ожидания ответного жеста, а принимающий отказывается от необходимости компенсации, оба они выпадают из принципа справедливости. Потому что безвозмездное дарение, если, конечно, оно безвозмездно без всякой задней мысли — абсолютно несправедливо. Столь же несправедливым является прощение тех, кто совершил вред и вроде бы должен за это что-то претерпеть. То и другое лежит вне справедливости как таковой. Это логический скачок прочь от справедливости. В уже упомянутой каббале этому соответствует так называемый «Милосердный Cуд», который, однако, ещё только грядёт, так что пока можно особо не волноваться. И кто бы что не говорил о генах альтруизма, но у человека по умолчанию нет никакого внутреннего побуждения делать безвозвратное благо. У людей вообще всё не очень благополучно обстоит с внутренними побуждениями, и конкретно этого нет и следа. Так же как ничто в этом или в каком-то ином мире не может доказать правильности безвозмездного дара.
Поэтому идея об абсолютно милосердном обществе, где все просто делятся друг с другом благами, выглядит совершенно утопически. В достаточно больших масштабах и на данный момент это было бы безумием и скорее привело к пресловутому возвращению примитивного хаоса и расползанию сакральности по улицам и площадям. А с сакральностью мы, как известно, боремся. Но что невозможно для человека, то возможно для Бога. У нас всегда перед глазами есть красочный пример реализации механизма милосердия, он совершенно не подразумевает под собой насильственную смерть в тридцать с небольшим. Каждый способен хотя бы до какой-то степени воплощать этот принцип своей жизнью, хотя это и сопряжено с известными трудностями. Давать, не надеясь на возврат потраченного, и прощать тех, кто навредил нам или кому-то другому — это тяжёлое бремя. Возможно, никто на это в полной мере и не способен. Но это истина, в отличие от принципиально ложного механизма справедливости.
Кто-то может увидеть здесь возможность взять, да и приписать таки милосердию сакральное значение. Зацепиться за возможность кармического воздаяния в этой или следующей жизни, за гарантию благоденствия после смерти или скорую награду от Господа, с лихвой превосходящую затраченные усилия и ресурсы. Вселенная же отвечает на наши действия, не так ли? Нет, не отвечает. Вселенной безразлично всё, включая безответные акты добра. Единственное, на что можно рассчитывать в ответ, это благодарность принимающего, одобрение окружающих или отсроченную выгоду. Но это не значит, что кто-то вправе требовать, и подобные мотивы уже аннулируют безвозмездность акта и превращают его в нечто иное.
Общественное отношение к любого рода благотворительности остаётся неоднозначным. И особенно сомнительным мне представляется общепринятый принцип максимальной анонимности дарителя, что заслуживает отдельного комментария. Потому что до тех пор, пока благотворительность остаётся скрытым процессом на задворках социального пространства, она там и остаётся — в порочном круге всеобщего отрицания. Единственной возможностью сделать благотворительность общеупотребимым жестом — это открыто заявлять о ней и себе в этом качестве без неуместного стеснения. Потому что главным, если не единственным, способом обучения человека является подражание. Вопреки распространённому мнению, заразителен не только дурной пример. Заразителен пример как таковой. И даже если кто-то, о ужас, станет таким образом кичиться своей филантропией или соревноваться за то, чтобы отдать больше — то в чём проблема? Хотя это может быть проблемой для очередной пары соперников, но в худшем случае это просто окажется ещё одним проявлением порочного механизма, который и без того повсюду. Зато кому-то, а может и многим, станет лучше, кому-то не станет хуже, и кто-то сможет выжить.
Так что вопрос не в том, нужно ли публично делать хорошие вещи, но в том, почему не требующая вознаграждения деятельность на благо других остаётся скрытой и заявлять о ней таки не принято? И во многом это происходит из-за специфики объектов, на которые направлено внимание благодетелей. Все помогающие действия связаны с тем, кому или чему эта помощь нужна — с ненужными вещами и ненужными людьми. Пока ты достойный гражданин или приносишь пользу — ты включён в сообщество и как-то, но справляешься с жизнью. Здесь же речь о другом, о мусоре, пустошах, отбросах, больных, бездомных, брошенных, ненужных и преследуемых. Этот ряд можно продолжить, и все они объединены общей тематикой — всё это объекты, которые были отторгнуты цивилизацией и не вписываются в нормальный порядок вещей. Вместе с мертвецами и экскрементами они дополняют череду объектов, вытесняемых из социосферы в забвение сточных вод и мрачных закоулков. И именно на их изгнании и зиждется всеобщий порядок. Они проводят ту черту, что отделяет полный цветущей жизни и упитанных горожан полис от земель, где кишат варвара и чудовища.
Вытесненное эквивалентно анафеме — оно вне закона, к нему нельзя прикасаться, оно опасно и заразно. Возвращение вытесненного обратно в место, откуда оно было изгнано, сродни возвращению ожившего мертвеца: много разрушения, кошмара и кишок (внутренние органы, кстати, тоже часто фигурируют как вытесняемый объект — мало кто хочет постоянно о них помнить). И если уж вытесняемое невозможно закопать и упокоить, то остаётся только игнорировать. А проходя рядом с ним, опасаться, что зловонная скверна перекинется на добропорядочного гражданина. Соответственно, и все те, чья деятельность включает в себя контакт с вытесняемым, как и сама эта деятельность, становятся чем-то не вполне приемлемым, а их положение в обществе оказывается под вопросом.
Когда-то контактом с отверженным и сакральным занимались жрецы всех сортов. Затем эту роль, уже в расширенном виде, взяла на себя церковь. Ведь священнослужитель уже запятнан контактом с сакральным, способен от него защититься, а значит и скверна ему не страшна. Впрочем, жрецы ограничиваются помощью людям, живым и мёртвым, а иные отходы их пока интересуют мало. Они становятся заботой изгоев в негативном ключе: парий, могильщиков, золотарей и бродячих мусорщиков.
С распадом могущества церкви эти её функции взяли на себя государственные учреждения, а затем уже и частные. Область их интересов стремительно расширялась, и контроль охватывал всё большее число неаппетитных явлений. Однако отношение к вытесненному не изменилось: скверна не перестала быть скверной, а вытесненное осталось за стеной восприятия. Таким образом, небезразличные лица и благотворительность как таковая в общем смысле не могут уравновесить своей святостью связей с отбросами. Они оказываются осквернены, и вместе со сферой своих интересов выпадают из поля общественного восприятия. Чрезмерно заботливые субъекты становятся отверженными вместе с объектами их заботы, о которых если и можно говорить, то потупившись и с должной скромностью, чтобы не навлечь на себя божественный гнев или не инфицироваться всепроникающей порчей.
Любопытно при этом отметить, что не только контакт с отбросами инфицирует субъекта скверной. Но и уже заведомо осквернённый субъект, а точнее считающий себя таковым, тянется к отбросам. Потому что для подчинения этому Закону мироустройства и неумолимому Контролю, который отделяет благое от скверного, не так уж необходимо внешнее вмешательство. Субъект всегда способен сделать себя проклятым без божеств и окружения. Закон уже есть в каждом смертном, словно чужеродное существо, которое направляет наши действия и проводит священные границы. И он и есть мы сами.
Если вернуться к механизму взаимного обмена, то благотворительность является чистой растратой. В глазах постороннего наблюдателя ресурсы (порой в огромном количестве) собираются и исчезают в никуда. Всё равно что сжигаются на жертвенном костре или выбрасываются в океан. Процесс уничтожения соответствует празднично-ритуальным растратам сообщества, так оно должно снискать благословения божеств. И эти божества теперь будут оказывать дарителю тем большее внимание, чем больше благ было им пожертвовано. Точно так же поступает аскет, которому гарантированы немыслимые награды за его жертвенность. Таким образом, безвозмездное дарение порождает напряжение, которое вроде как должно разрядиться вознесением дарителя в небесной иерархии. Чего, как мы видим, не происходит, но у наблюдателей остаётся смутное подозрение, что что-то с этим дарителем должно быть не так и жертва должна как-то его преобразить. У не слишком суеверных людей это принимает форму банальной идеи, что все жертвуемые ресурсы обращаются непосредственно на пользу распоряжающейся ими инстанции, поскольку финансовое благополучие эквивалентно сиянию божественной благодати.
Ситуация, в которой дар оторван от какой-либо реальной или метафизической компенсации, выпадает из универсального порядка эквивалентного обмена благами. Этот факт сам по себе вызывает тревогу. И эта тревога усиливается опасением, что через открывшуюся прореху в защищённом Законом мироздании хлынет хаос: всё молоко скиснет, все телята родятся с двумя головами, брат пойдёт на брата, а огромный волк сожрёт Солнце. Поэтому любой безвозмездности следует, во-первых, избегать, и, во-вторых, тщательно контролировать и пытаться тем самым прикрыть образовавшуюся в космосе прореху.
Попытки возвращения вытесненного сами по себе выглядят угрожающими. Если нечто было отвергнуто, то не случайно, и смертные не вправе посягать на это универсальное правило. Даже античные божества не позволяли себе вольности оживления мертвецов. И когда человек или группа людей посвящают себя поиску и возвращению отбросов в пределы очерченного круга, то это становится операцией сродни некромантии. На наших, полных ужаса, глазах происходит процесс сборки чудовища Франкенштейна из обломков, мусора и ненужных органов, с его последующим оживлением. Как известно, этот монстр не может нести в себе ничего, кроме разрушения, просвечивающего через его грубые швы. Поэтому честная публика всегда готова взяться за вилы при первых признаках нечестивого ритуала реконструкции, реанимации и реинтеграции нежити в культуру.
Любой акт безвозмездной помощи хорош не только сам по себе. То есть не исключительно потому, что кому-то от этого лучше живётся. Хотя этот факт первичен, ведь если действие не уравновешено компенсацией и не заряжено конструктивным потенциалом, то оно действительно ведёт к регрессу в состояние изначального хаоса. Но здесь присутствует ещё как минимум два отчётливых смысла. И неважно, идёт ли речь о помощи бездомным, больным, нагим или о собирании мусора, ненужных вещей или остатков еды, поскольку всё это проявления единого принципа.
Во-первых, тем самым утверждается новый порядок взаимодействия, в котором ни над кем не висит дамоклов меч необходимой расплаты. Согласно этому порядку, каждый дающий не рассчитывает на компенсацию. Но поскольку он не одинок в этом жесте, то и обретает блага тоже кто попало, включая его самого. Благо не задерживается и сливается с самим сообществом. Это напоминает социалистическую утопию, но не мне об этом судить. В любом случае так устанавливается радикально другой Закон функционирования общества, построенный на милосердии, а не справедливости. Здесь каждый может просить и каждый может давать, но никто не требует возмещения.
Во-вторых, несмотря на эти не слишком очевидные, но критические сложности, взаимодействие с вытесненным необходимо. Так называемое «возвращение вытесненного» — это не просто возможность, способствующая какому-то загадочному развитию. Это самая суть жизни человека и человеческого общества. Как частный субъект благодаря возвращению вытесненного продвигается к своей сознательности и целостности, так и цивилизация совершенствуется благодаря работе с отколовшимися от неё кусками. Возвращённые фрагменты не просто встраиваются обратно, но изменяют систему в целом. Если же этой работы не происходит, то перед нами предстает весьма жалкое зрелище стагнации и самоуничтожения.
Фактически процесс реинтеграции отброшенных фрагментов, «переработка мусора» — это борьба с энтропией, с распадом, который преследует всё. Поэтому как для микрокосма субъекта, так и для макрокосма общества жизненно важно удерживать при себе впечатление целостности и искать разбросанные повсюду осколки себя. Целостность, конечно, не станет от этого более достижимой, а всех кусков не собрать никогда. Но это единственная возможность развития и противостояния распаду, перспектива которого всегда где-то неподалёку. И нет никакого иного пути совершенствования и существования, кроме этого.
Распад системы, в которой присутствует человек, — это не то, что может однажды случиться, но то, что происходит постоянно. Потому что нет ничего более хрупкого, чем от начала и до конца искусственное существование смертных. Соответственно и негэнтропия должна быть безостановочным процессом, а не совершаться от случая к случаю, если мы всё ещё хотим быть кем-то и где-то, а не наблюдать за разваливающимся на куски и угасающим космосом (это впечатляющее зрелище, если не думать о том, что в это время происходит с наблюдателем).
И как ни с чем другим, человечество всё более успешно справляется со своей задачей, приумножая свою сложность и организованность, создавая свою историю и конструируя само себя. Но человечество не делает ничего само по себе. Оно вообще ничего не делает. Потому что человечество — это симптом, кумулятивный результат всеобщей активности и бездействия. И всё, что происходит, является результатом действий каждого отдельного смертного.
Царство Справедливости — это Царство Творца, мир, в котором продолжает править Сатана и жертвенный принцип. Смертные уже проделали долгий путь в преодолении зла мира, и, возможно, у этого пути нет конечного места назначения. Но если мы хотим преодолеть свою слишком человеческую природу, которая зиждется на насилии, то единственный путь к сверхчеловеку и сверхчеловечеству — это отказ от Справедливости в пользу Милосердия, совершение немотивированных и не имеющих прямой обратной связи актов добра. И это единственный верный способ насолить неумелому Творцу и превзойти его, а отнюдь не разрушение мира или уход прочь от него.
Mein Gnosis
//And she watches with strange curiosity
She wants so much to believe
Hoping to break the chains of reality
Dying to set herself free
Though he may appear tattered and broken
His clothes are shabby and bare
Still he glows like the flame of a candle
With passion of one who still cares
There was always a rhyme to the reason
Peering out from tired eyes
The truth finally came in treason
So wrong, but so justified
So wrong but so justified
Windmills close their eyes//
© Blackmore’s Night «Windmills»
О гностицизме и его положении среди иных мировоззрений, о его связи с языческими культами и христианством, о гностическом подходе к субъекту и миру, о гностической космогонии, о мире смертных и его Творце, и о возможных способах существования субъекта гнозиса
Читать далее «Mein Gnosis»
В поисках утраченного
О моём восприятии «Психической Библии» и её авторов, об истории и положении организации TOPY в культурной реальности и о мифологии Дженезиса Пи-Орриджа.
“Once upon a time there was a garden
A garden was destroyed by a word
Destroyed by language
Language became the first memory
Time was set in motion at this point
But the garden did not exist within time or language
It was an exterior neural projection
A cathedral that worshipped its occupant
And that was your soul”
© PTV3 «Greyhound of the Future»
Апология Проклятия 